Юкиномото-сан открыл глаза и спустя несколько секунд пристального разглядывания протянул руку к чашке, которую я держал в руках. Я поставил ее на стол, не понимая, что он хочет сделать. Мужчина, смотря на меня сквозь тонкую щель полуприкрытых век, не отрывая глаз, взял в руки чашку и резко с силой швырнул ее в стену за моей спиной. Я рефлекторно уклонился, ощущая спиной влагу от попавших на одежду капель. Голограмма пошла рябью, но достаточно быстро пришла в норму.
Что происходит?
Склонив голову на бок, психолог молча смотрел на меня. Прошло несколько мгновений, прежде чем он невозмутимо продолжил, - Ты уже выбрал, чем будешь заниматься?
Находясь в некотором замешательстве, я не нашел ничего лучше, чем просто ответить, - Н-Нет...
- Как насчет того, чтобы стать функционером? - сказал Юкиномото-сан, с дружелюбной улыбкой на лице, протягивая мне мягкое полотенце, неизвестно как оказавшееся в его руках. - Это люди, готовые рисковать своей жизнью ради увеличения вероятности спасения других. Я думаю, ты понимаешь, о чем я.
Я взял полотенце и пока вытирал руки, обратил внимание на то, что ничего не чувствую.
***
“Сегодня - ежемесячный день тишины. Использование любых электронных устройств строго лимитировано и производится только по насущной необходимости.”
На каждом углу назойливо высвечивалась это предупреждение. Несмотря на то, что насильственность требования отказаться от использования техники казалась чрезмерной и недопустимой, я все равно любила и ждала этот день. Каждый месяц люди будто просыпались от долгой спячки, осматривались с удивлением и интересом, гуляли, разговаривали без помощи машин.
Мне всегда казалось, что в один из этих дней что-то произойдет, что каждый найдет где-то в глубине своей души, своего разума, причину больше не подключаться, больше не спрашивать совета, а действовать так, как велит совесть. Своя, настоящая, а не ее цифровая подделка.
Но час за часом каждый раз день проходил тихо, и ближе к вечеру люди, как давно и плотно сидящие на порошке наркоманы, испытывающие ломку, устремлялись в свои дома. Ночью, со съемом запрета они наконец могли получить очередную дозу бесполезной и бессмысленной информации.
Я медленно покачивалась на качелях в чужом дворе в тишине, которую нарушал скрип железных колец, мерно раздающийся в такт моим движениям, отражаясь жутковатым эхо от стен окружающих домов.
Всю свою жизнь я смотрела на горящий в чужих домах свет, наблюдала за незнакомцами в окнах многоэтажек - огромный телевизор с сотнями каналов, где показывают одно и то же. И осознавала, что мне среди них не место.
Всю свою жизнь я искала и терпеливо ждала. И до недавнего времени думала, что нашла.
В горле комом встала обида. Я сглотнула. Вторая качеля рядом со мной тихо скрипнула. В нее опустился Джон Эйлер - мужчина, которого я знала, как своего отца. Он достал из мятой пачки сигарету и, чиркнув старинной золотой зажигалкой на которой, как я знала, выгравирован оскалившийся лев, закурил. Запах дорогого табака окружил нас, теплый ветер развеял этот аромат по площадке.
Серьезные разговоры всегда пахнут табаком и пылью.
Тишина окутывала наши фигуры, обнимая и лелея последних людей в этой проклятой стране, которые отдают ей дань уважения не раз в месяц, а постоянно. Все звуки вокруг нас казались приглушенными и мягкими.
- Как мама?
В горле пересохло, мне было тяжело говорить, но именно с этой фразы всегда начинались наши разговоры. Эйлер ответил не сразу, будто не желая говорить на эту тему.
- Скучает по тебе. - Джон вытянул руку и несколько раз легонько постучал по сигарете, стряхивая пепел, снова поднес ее к губам и затянулся. Затем шумно, с силой выдохнул и, прочистив горло, спросил. - Как успехи?
Я сжала кулаками края юбки и помотала головой. Мужчина еще раз стряхнул пепел, на этот раз его движения были немного резче.
- Ясно. - прозвучал его голос со вздохом. Мне хотелось сказать что-то еще, но я не могла подобрать подходящих слов. Единственное, чего по-настоящему хотелось - это просто разрыдаться.
Тишина перестала казаться мне мягкой и теплой, она вдруг стала колючей и давящей, хотелось разбить ее, наполнить звуками, музыкой или шумом, заглушить это осуждающее молчание и заткнуть свой внутренний голос. Голос настоящей Совести, кричащей о том, что мне стоит молить о прощении, потому что я не выполнила того, что обещала, потому что я облажалась. Пока я искала оправдания, Эйлер затушил сигарету о край стоящей неподалеку урны. Запах табака стал едким и горьким. Я снова сглотнула.
- Твоя мама попросила меня позаботиться о тебе. - Мужчина посмотрел на меня, пронизывающий, оценивающий взгляд его мудрых глаз с детства заставлял все сжиматься внутри. Этот взгляд будто говорил - “Я знаю о тебе всё, все твои темные секреты, твои мысли, даже те, в которых ты не можешь признаться и самой себе.”