Из брезентового кресла у борта кормы раздался противный скрип и характерный шелест газеты и Диксон, крякнув, прервал ностальгический тон молодой пары:
– А знаете, господа, что пишут о Чарли?
Есть слова, при произнесении которых вы невольно оборачиваетесь. Для присутствующих на яхте таким словом стало имя «Чарли». Даже Диего, до слуха которого донеслись хрипящие звуки баса дока, вытащил изо рта трубку, а Боб, в пятый раз, доводя палубу до зеркального блеска, бросил швабру и облокотился о борт судна.
– Вот пишут, что, наконец, состоялся суд над Крокодильяком, остатками ордена Симплигаттов и Чарли Пауэрсом. Все получили по заслугам. В частности Чарли отделался двадцатью годами тюрьмы за убийство Кларксонов.
Диксон помолчал, что-то пробурчал в сторону исчезающего берега Дайана Бич и удивлённо вскинул брови. Все продолжали напряжённо ждать. Наконец, доктор поднял глаза и воскликнул:
– Пресвятая Дева!
– Что? – хором потребовали ответа Ева с Лакли.
– Когда Чарли – в общем-то, довольный таким исходом дел, выходил из здания Суда и его уже сопровождали к машине, чтобы везти в тюрьму, из-за угла аптеки на соседней улице выскочила какая-то девушка в чёрных слаксах и всадила в череп заключённого три разрывных пули и ещё три попали в пах.
Бросив пистолет, она скрылась за углом, но тут же её путь был блокирован двумя бричками, с которых соскочили несколько крепких цыган и схватили убийцу за руки.
– Пустите, – рычала она, словно раненая львица.
Но её стали просто бить, – грубо, безжалостно, свалив под колесо телеги. Цыганка с перебинтованной грудью гордо подошла к ней и, глядя в упор на Чару, ибо это была именно она, произнесла три слова, от которых ту моментально передёрнуло. Что это были за слова, никто не знает.
От Чары оставили мало живого места и сами цыгане притащили её в полицейский участок.
– Это всё? – с надеждой спросила Ева.
Диксон вздохнул:
– Её судили. Но новое правительство, придя к власти, не желая начинать свой курс со столь кровавого шага, объявило мораторий на смертную казнь, и Чара получила лишь пожизненное заключение.
Ева тяжко вздохнула и с надеждой посмотрела в глаза Лакли:
– Всё будет хорошо?
Моррис нежно обнял любимую и, зарывшись в её волосы, твёрдо уверил:
– Всё будет хорошо. Мы ведь теперь вместе.
Постояв на носу корабля еще несколько минут в раздумьях, Ева прошептала:
– Мне холодно, милый.
Они спустились вниз, в каюту. Она тут же подбежала к зеркалу и стала мило кокетничать сама с собой, глядя на отражение Морриса. Девушка осматривала себя со всех сторон, вертелась и щурила хитрые глазки. Моррис схватил её за плечи и жадно притянул к себе, опуская руки к танцующей талии попрыгуньи. Ева жеманно делая глазки, пыталась увернуться:
– Ах, как вы смеете? Держите себя в руках, сэр. Не то позову палача, и он отрубит Вам голову. Ах. Ну, куда же Вы своими бесстыжими руками? - воскликнула Евочка, делая слабые попытки вырваться. Моррис горячо прошептал:
– Ах, знал бы мой палач, что я давно уже потерял свою голову.
– Неужели? – с придыханием шептала юная кокетка. – Вы решительно не желаете сдерживать себя?
– С Вами это невозможно, миледи, - игриво заявил Лакли, опускаясь руками всё ниже к соблазнительным бёдрам любимой и погружаясь под платье в возбуждающее природное тепло.
Ева затрепетала в объятиях его рук, опьянённая бешеным напором мужской страсти и еле слышно застонала. Она подняла своё белоснежное личико навстречу его поцелуям, и пламя страсти брутального мужчины обожгло всё её истосковавшееся, жаждущее любви нутро.
Моррис подхватил трепетное тельце Евы на руки и бешено закружил по каюте, а затем они бросились со всей силы в пропасть неземного и отнюдь не целомудренного наслаждения друг другом.
Прошёл месяц. Завершились все официальные формальности с вскрытием завещания и объявлением о вступлении в права наследства.
Юная герцогиня, урождённая Эвелин де Фоксентротт устраивала торжественный приём во дворце. Были приглашены самые видные люди острова. А все преступные элементы, двадцать лет терроризирующие остров Санта-Моника, отправились на каторгу.
Эвелин была шикарной леди на этом вечере. Вы бы сейчас не узнали в ней ту юную стерву, которая еще два года тому назад презирала людей и упивалась лишь собственным величием и обожанием своей красоты. Она, конечно же, не перестала любить себя меньше, а своего Лакли стала боготворить даже еще больше, но что-то очень важное, что-то очень нужное отпечаталось в ней за время её приключений и добавило парочку еле заметных морщинок и несколько седых волос на виски. Но уверяю Вас, как автор, это её нисколечко не испортило. По себе знаю.