– Девочка моя, ты ведь его любишь?
Ева подняла лицо и, прижимая ладони к влажным глазкам, вздыхая, кивнула.
– Он считает себя ниже тебя?
Ева вновь кивнула, и горькая слеза поплыла по щёчке.
– Тебе будет знак. Только не пропусти его. Не пропусти. Не пропусти.
Голос удалялся и, в конце концов, растворился в глубине фиалкового взгляда, застывшего в мгновении Вечной красоты, запечатленной фантазией талантливого художника.
Ева медленно поднялась и, изнемогая от странной усталости, будто не спала несколько суток, опустилась в глубокое кресло-диван.
Её разбудил прокуренный кашель Диксона.
– Мисс, прошу прощения, но Вы велели разобрать медицинскую библиотеку Вашей матушки. Вы знаете, много занятного я там раскопал. Если позволите, я бы занялся каталогизацией литературы для дальнейших исследований.
– Извольте, док. Пользуйтесь, на своё усмотрение, – вяло проговорила юная герцогиня.
– Но тут вот еще кое-что. Всё-таки Ваш род столь древний. И на протяжении веков какие-нибудь способные представители династии не отказывали себе в удовольствии поделиться с потомками интересными историями из жизни Ваших предков. У Вас были удивительные родственники.
– Не сомневаюсь, – словно во сне согласилась Ева.
– Да, так вот, это не моё дело, но раз уж такое было напечатано, то уже не является личной информацией, не так ли?
– Бог мой, док! Вы о чём?
– Ваш папа описывает знакомство с Вашей мамой и особенно процесс их бракосочетания. Оказывается, не всё бывает так просто у дворян, когда речь идёт о вопросах чести. Ведь, прошу прощения, но герцог де Фоксентротт поначалу не был герцогом. Он ведь из обедневшего рода мелкопоместных буржуа. И, тем не менее, женился на герцогине. Хотя его крайне тревожила мысль, что он незаслуженно…эээ, как бы это выразиться…
Ева встрепенулась и тут же подскочила к Диксону:
– Не надо выражаться. Дайте сюда!
Доктор, испуганный такой внезапной реакцией (он никак не мог привыкнуть к некоторым животным повадкам госпожи), мгновенно протянул фолиант герцогине.
Ева схватила увесистый том и выскочила из портретной комнаты на веранду.
– Так-так. Значит, это уже было в нашей семье. Ах, да. Как же я забыла: Лайонел был простым бедным парнем и женился на богатой красавице. Так-так. Почитаем, как же он решился на это.
* * *
Норма подавала уже третью бутылку виски Лакли, который сидел, весь заросший, как ни в чем не бывало и, разбивая о стол очередной грецкий орех, пристально вглядывался в огонь в камине. Дик – сын погибшего Баскета, теперь заправлял таверной и что-то считал за стойкой бара, изредка поглядывая на изрядно опьяневшего моряка. Моряк же вздыхал так, что сердце Нормы стало обливаться кровью. Она никогда не видела сильного, мужественного, всегда оптимистически заряженного мистера Лакли в столь подавленном состоянии. Но спросить, что произошло, никак не решалась.
Лакли держался только на инстинктах, в голове не просто шумело, там взрывались надежды, рушились мечты, летели в пропасть чувства и желания. Что он теперь для неё? «Салоны, кареты, пажи и королевская роскошь – разве я монтируюсь со всем этим? Солёный ветер да широкий простор – свобода птичьего полёта и скорость мустанга. Вот это моё. Чёрный хлеб да уха с котла и песни до утреннего рассвета. Это тоже моё.
Куда мне до куртуазности и изысканных манер. Рядом с такой шикарной дамой я теперь буду выглядеть гадким утёнком, пыжащемся в желании чему-то соответствовать. Куда ж я своим суконным рылом? Не вышел – ни званием, ни титулом. Какой ты дворянин, Лакли? Ты не умеешь кланяться, тебе противно врать, а предаваться безделью считаешь высшей степенью порочности. Не создан ты для всего этого лицемерия».
– У Вас слишком утрированное представление о дворянине, друг мой, – раздался напротив Лакли тихий басистый голос.
Моряк медленно поднял глаза и уставился, словно на картину художника – на странного господина в охотничьем костюме с почему-то синей бородой в камзоле с собольей отделкой и золотой цепью на груди. Тем не менее, господин схватил бутылку виски, подбросил её в воздух, лихо поймал на лету и налил полный стакан. Затем, быстро опрокинул содержимое в рот, лишь приложив к носу кусочек ореха. Лакли с интересом икнул.
– Да, – сказал незнакомец. – Во многом, о чём Вы думаете сейчас, много горькой и, увы, неутешительной правды. Но ведь изначально дворянин имел свой кодекс чести. Именно чести, понимаете?
– Я, – еще раз икнул Лакли, – не имею ничего против дворянства как такового и их кодексов. У меня другое. Я – бедный парень по имени Моррис. А она…она должна презирать меня, потому что такие, как я для неё теперь – чернь.
– Мой друг, Вы не последовательны. Скажите, Вы влюблены в женщину Еву или в её титул?
– Господь с Вами, конечно же, в женщину.