Попугаи-какаду деловито шагали по участкам, контролируя и корррректирррруя огрехи школяров, за что частенько получали граблями по хохолкам. Мелкие полосатые декоративные свинки, хрюкая, бросались в лужи и весело хихикая, валялись там, мужественно вбирая всю грязь в свои шкуры. Затем, бежали к побережью и вымывались, очищаясь до розовых пятен. Миниатюрные козочки с козликами вместе, дружными семейными подрядами выходили на самые сложные участки, заросшие лопухами, чертополохом и крапивой, и не щадя ни зубов ни желудков, съедали по недельным порционным нормам бурьяна за час.
Доктор Диксон обеспечивал санитарию и гигиену и, накладывая метровые швы на шею жирафу, давал тому строжайшие рекомендации поменьше высовываться. Все смеялись, ржали, пищали, хрюкали и мяукали, радуясь свежему воздуху, тёплому солнышку и просто чудесному маю.
Хозяйка, леди Ева, взбодрённая и светящаяся великолепным весенним настроением, пахнущая мандариновой цедрой и сиренью, в оранжевой юбке-тюльпан, тоже носилась в жёлтом кабриолете вся в заботах. Они с Тейлом искали подходящее место для посадки ценнейшего саженца толстянки. Доктор Диксон утверждал, что это дерево приносит счастье. Остановившись у ковровой дорожки, над которой возвышалась огромная стела, Хозяйка указала место, и они приступили к работе. Бережно, умелыми ручками в перчатках, Ева сама копала ямку, укладывала удобрения, сажала кустарник и утрамбовывала землю вокруг корней. Довольная своей работой, она облокотилась о машину перевести дух и выпить стаканчик мангового сока.
Ева любовалась на саженец счастья и думала, как удачно он гармонирует со стелой рядом. Огромная железная конструкция, нависавшая над трёхметровыми вязами, восхищала своим величием. На ней красовался огромный портрет леди Евы – 10х15 метров. Обволакивающий взгляд жгучей брюнетки из-под длинных синеватых ресниц вкрадчиво впивался в каждого прохожего, который инстинктивно вздрагивал, останавливался и сразу же чувствовал себя в чём-то виноватым. При этом стыдливо опускал глаза под пристальным вниманием госпожи, и со страхом падая на колени, ждал приговора из сочных красно-сиреневых губок. Вампирический образ венчала изумрудная тиара в платиновой оправе с вкраплениями из крошечных аметистов. Чёрные прямые волосы с выпуклой чёлкой будто бы шуршали: «Клеопатра вернулась!»
Слушая музыкальные трели птичек, мисс Ева выставила вспотевшее личико к солнышку и прикрыла глазки от блаженного слияния с природой и мечтала, что совсем уже скоро придёт к ней счастье, как и обещал доктор Диксон. Идиллию наслаждения прервала ленточка едкого сизого дыма, проплывшая сначала по шейке портрета и, затем, заклубившись над губками, закрывшая правый глаз плакатной красотки. Ева закашлялась и резко обернулась.
– Снова Вы… – процедила девушка, поджав губки. К ней, чуть прихрамывая, с сигарой во рту подходил горе-рыбак Моррис Лакли. Походка его была слегка в развалку, что выдавало в нём бывшего моряка, но подтянутая фигура говорила о том, что он не был рядовым матросом. Скуластое лицо не ожесточало его вида из-за светлого взгляда из-под прищуренных бровей. Глядел он несколько иронично, но твёрдо, прямо в лицо собеседнику. Возникало даже ощущение цепкого ястребиного взгляда.
Улыбаясь, в одной рубашке с открытым воротом, Лакли подошел к Еве, поклонился и снял шляпу.
– Надеюсь, Вы случайно проезжали на своём драндулете, – небрежно показала пальцем Ева на авто Морриса у самой кромки бордюра в паре метров от кабриолета. – И сейчас же уезжаете по своим делам?
– У меня выходной, – рассмеялся Лакли. – Я здесь наблюдаю, как Брайан занят покраской конюшни.
– Ну, вот и наблюдайте себе в сторонке, – буркнула Ева, облокотившись о стойку стелы.
– Какой чудесный портрет! – заметил Лакли.
Неожиданно, то ли ветер поднялся, то ли землетрясение случилось, то ли просто судьба, но стелу затрясло. Крепления расцепились, слетела опорная балка, и весь двухтонный портрет обрушился на кабриолет. Рыбак мгновенно подскочил к Еве, схватил ту в охапку и отпрыгнул вместе с королевой в траву. Плакат грохнулся на кабриолет, смяв его в железную кашу. Тейла размазало на месте.
Мисс Ева опомнилась в густой траве, измазанная свежевскопанным чернозёмом, в объятиях Лакли, и тут же завопила:
– Как Вы посмели! Негодяй! Отпустите сейчас же!
– Тихо, тихо, я вообще-то спас Вам жизнь, миледи, – не отпуская её, заявил негодяй. – Кто-то Вас очень сильно не любит.