– Я не корректно выразился, солнце мое, – смущенно произнес Оберой. – Он просто отвечал за твою безопасность. Всякое ведь могло произойти.
Оберой замолчал. Ева была, как в тумане. Ступая «ватными ногами» по холодному полу, она медленно поплыла к окну и остановилась как вкопанная.
– Не понимаю только, – глухим голосом сказала госпожа, – зачем Вы мне всё это рассказываете?
Оберой подошёл к племяннице и положил ладони ей на плечи.
– Я не хочу тебя терять, дорогая. Ты нужна мне, нам, нашему делу такая, какая ты есть. Но никакая другая. А чувства….они портят не только цвет лица, но и характер.
Еву затошнило. Она сделала усилие, чтобы не кинуть в дядю презирающий взгляд. Оберой продолжал:
– Ты же умница, правда? И не наделаешь больше глупостей, как в последний сеанс с Брайаном?
Прошла минута. Страшная минута. Вы когда-нибудь видели разгоряченное солнце, вмиг скованное льдом? Нет? Посмотрите.
– Глупостей больше не будет, – отсутствующим тоном холодной машины произнесла королева.
– Вот и умница, – похвалил дядя. – Ты блестяще потрудилась и на твоем счету уже кругленькая сумма.
Еву затрясло. Она сжала кулачки до синевы и процедила:
– Спасибо.
– Да не за что, милая. Лаборатория демонтирована. Брайан перепрограммирован. Он ничего не помнит. Всё хорошо!
– А кто перепрограммирует теперь меня? – упавшим голосом произнесла девушка. – Кто, дядя?
Оберой сжал её плечи и притянул к себе.
– Оставьте! – вырвалась Ева. Потом, повернувшись к дяде, и глядя ему прямо в глаза, резко сказала:
– Только не надо больше кормить меня вашими шоколадными шариками под музыку Калипсо. Меня мутит от сладкого.
Оберой вздрогнул и отошел на шаг.
– Прости, девочка моя. Прости. Я позвоню, – тихо произнёс он и молча вышел.
Ева стояла у окна, не шелохнувшись. Лишь маленькие хрупкие плечики нервно подрагивали со спины. «Боже, ну почему Ты выбрал именно меня в несчастные?» Мысли обрывались, не в состоянии сформироваться в решения. Она так и простояла полчаса, полная острых осколков чувств, не желая верить в то, что услышала, но и не верить дяде не могла. И лишь напевала грустную детскую песенку:
Кружит вьюга танго,
Снежинки встречаются и расстаются.
Кружит вьюга танго,
Снежинки смеются….
В дверь постучали, и вошёл Лакли. С распахнутыми объятиями он направлялся к Еве. Девушка повернулась к нему, и Моррис сразу же понял, что пришла беда.
– Что произошло, дорогая? Кто посмел обидеть мою женщину. Скажи и я его…
– Вы!
– Как?
– Это Вас мистер Оберой прислал? – брызнула ядом госпожа. – Всё выслужили?
Лакли замер на месте, опустив голову.
– Ева… – начал он.
– Молчите! Вы! Вы! Вы предали меня. Присматривали, флиртовали под видом защиты, пока не влюбили дуру в себя и не воспользовались ею! Тоже по долгу службы?!
– Что Вы такое говорите, Ева… миледи? – воскликнул Моррис. – Это не так.
Глаза девушки наполнялись слезами:
– Я за 19 лет жизни знала только рабское поклонение, лицемерие, ложь. И когда, наконец, встретила мужчину, в котором увидела не раба, а человека, он оказался таким же рабом.
– Неправда! Я не раб, – в отчаянье выкрикнул Лакли.
– Вы охраняли меня по долгу службы, а я думала – потому что лично я Вам небезразлична. Я Вам подарила не только своё тело, но и вывернула душу. Чтобы Вы согрели её, а не воспользовались по долгу службы. А Вы…Вы такой же как все. Вам от меня только этого нужно было. Как хорошо себе придумали: Если что – так Вы не виноваты, а просто выполняли свой долг!
Моррис, ничего не понимая, тем не менее, не мог вставить ни слова в эту несколько сумбурную от избытка эмоций тираду. Дикая раненая пантера продолжала:
– Да, я стерва, я – змея. Вы правильно меня называли! Но! Не потому что такой меня родила мама, которую я не помню. А потому что вот такие люди как Вы, отрезают от меня по частичке легкомыслия и простоты. Понимаете? Но придёт время и от меня ничего больше не останется. Ни-че-го.
Моррис прислонил руку к сердцу:
– Ева, я глубоко сочувствую, но кому-то выгодно…
Расстроенная девушка громко вырвала из себя раненый крик: