Тихонько появился доктор и присел рядом.
– Позвольте? – предложил он и принял иголку с ниткой у Евы из исколотых пальчиков. Лихо орудуя иголкой, он стал напевать мелодию старинной баллады.
– Вы не только врач и компьютерщик, док. Вы вообще на все руки мастер, – восхитилась Ева. – Скажите, а у Вас есть мама?
– Да. Старенькая уже. Каждый месяц получаю от неё письма.
– О чём же она пишет? – с теплой радостью тихим голоском поинтересовалась госпожа.
– Пишет, что скучает, что внуки шалят, что вновь пошел снег, и у неё разболелась голова. И всё спрашивает, что я ел на завтрак, не легко ли я одет в холодную погоду, как будто я еще ребенок. А мне ведь уже скоро полтинник, мисс. Да-да. Но для мамы я всегда
буду маленьким.
– Удивительно, – пролепетала королева. – Я сразу прямо представила Вашу маму, которая очень заботится о Вас. И может быть даже сейчас, ночью, сидит у окошка и всматривается вдаль, а не появится ли на дороге её сын. Она, конечно же, знает, что не появится. Но всё равно ждёт. Она всегда будет ждать.
Ева вдруг осеклась. «Боже! Я не думала, что такое скажу. Откуда это у меня? Ведь у меня никогда не было мамы».
– Может, Вы и правы, мисс, – вздохнул Диксон.
– Пишите ей чаще, – мягко сказала Ева.
– Обещаю, – удивленно кивнул доктор.
– Знаете, док. А вот я почему-то не испытываю материнских чувств, – призналась королева.
– Вам просто надо самой стать мамой. И они сразу же появятся.
– Вы так считаете?
– Безусловно. Вы не получили тепла от своей мамы, но когда сами станете ею и начнёте отдавать тепло и увидите как Ваша частичка – сынок или дочка, нуждаются в этом тепле, и только от Вас, так Вы это сразу почувствуете. Я уверен.
Ева задумалась, взяла заштопанную шляпу Лакли и окунулась в неё всем лицом.
– Мы найдём его, Ваше Величество. Обязательно найдём, – тихо, но решительно произнёс доктор Диксон и еле слышно покинул беседку.
На чёрном небе высыпали крупные звёзды, каких нигде в мире больше нет, а здесь в беседке сидела самая яркая из них – сидела, укутавшись в шерстяной масайский плед, и долго-долго еще её грустные глазки доверяли свои тайные желания масляному огоньку одинокой свечки на столе:
Где ты бродишь в ночи одинокий корсар?
Может быть, ты устал и от жажды сгораешь.
Может, стонешь в бреду, исцелю я твой жар.
Позови, докричись. Где ты звёзды считаешь?
Ты на каждом углу ищешь образ родной.
В каждой девушке хочешь найти утешение.
Но лишь я предназначена гордой судьбой
Подарить тебе мир, доброту и прощение.
Не молчи, не пугай, рыцарь мой, отзовись.
Что за путы тебя в мой удел не пускают?
Разорви их, найди меня, к сердцу прижмись.
От врагов тебя скрою, и они не узнают.
Если так далеко где-то бродишь в ночи
Всеми брошенный странник без сна и покоя.
Доскачи, доплыви ты до этой свечи,
Я услышу, узнаю и двери открою.
Султан Гасан эль Арзрум походил на уже не свежую статую фараона с глубоко впалыми глазницами Сфинкса. Но, несмотря на потрепанный вид, султан все еще внушал своим взглядом страх, взглядом повелевал и взглядом поглощал в себя любую зазевавшуюся жертву слабого пола как тот легендарный паук нечастную муху. О, сколько кораблекрушений прекрасных бригантин, гордых неприступных каравелл и юных целомудренных лодочек происходило в этих глубоких омутах рубиновых глаз экзотического гостя с далёкой Османии. Ни одна нимфа не могла устоять перед величием султана и несметными сокровищами его дворца.
Так случилось, что Дайяна Бич соседствовала с Ивл Айз – островом этого сердцееда. И Гасан эль Арзрум посчитал своим долгом нанести королеве добрососедский визит. Однако из-за бурной хозяйственной деятельности доктора и Боба, внешнее и внутреннее состояние дворцовой части оставляло желать лучшего. Иными словами, Дайяну Бич трясло от ремонта. Поэтому Ева, с присущей ей светской деликатностью к таким венценосным особам, выразила глубочайшее сожаление о невозможности принять у себя столь высокочтимого гостя.