Крупнозадые вишнёвые солдатики знали своё дело отменно. Разрывая одежду в клочья, Нергис стенала, умоляла Еву выпустить её и просила прощения, ежеминутно зарываясь то в сено, то плюхаясь в массу тёмно-вишнёвого варенья из кишащих под ногами муравьёв-убийц. Королева наслаждалась еще пару минут, потом открыла дверь для Нергис, а сама ринулась вверх по лестнице, поскольку проход справа и слева был уже преграждён бежавшей с саблями наперевес армией, которая оглохла от криков старшей жены их султана.
В припадке безумной истерики Нергис выскочила совершенно голая и, изрыгая пенные проклятья, со стыдом прикрывая пах, принялась разгонять толпу, пытаясь прорваться к выходу из здания. Однако мириады мух и войска муравьёв атаковали и армию султана тоже. Неистово размахивая копьями и ятаганами, солдаты великой армии султана чесались, дрались между собой, падали друг на друга и катались по земле в неконтролируемых судорогах. Где-то там же визжала и Нергис, прижимаемая со всех сторон голыми телами горе-воинов, которые решили, что наступает конец света, и поэтому позволяли себе делать с женщиной всё, о чём втайне только мечтали.
Королева же, не чуя под собою ног, бежала наверх по винтовой лестнице. Наконец, добравшись до крыши, она забаррикадировала вход камнями и оглянулась. Султан в окружении толпы вышел во двор и наблюдал за стремительно и легко передвигавшейся девушкой. Визирь шепнул султану пару слов. И тот, поколебавшись с минуту, нехотя кивнул. Королева подошла к краю башни и чуть не упала, еле удержавшись за выступ лестницы. С земли в её сторону были направлены ружья. Она всё поняла. Теперь ей не выбраться. На какую-то секунду глаза Евы и Гасана аль Арзрума встретились. Но этой секунды хватило султану, чтобы получить смертельный ожог в самое сердце.
Королева повернулась лицом к круглому полотну крыши, как вдруг жестяные листы покрытия под ней стала больно колоть пальцы ног. Ева ойкнула и отпрыгнула. Сквозь поверхность кровли выступали и поднимались острые гвозди. Поднимались на какой-то сантиметр и снова опускались. Они были не везде. И утомленной королеве приходилось перепрыгивать через них. Вот так она прыгала, танцуя на острие. Скорость появления гвоздей увеличивалась, и Еве с трудом удавалось перебирать ногами, чтобы не исколоться.
Вдруг колени девушки подогнулись и дыхание в груди застыло, когда она почувствовала, что мир стал куда-то двигаться. Это диск крыши начал медленное вращение и все ускорялся. Задыхаясь и спотыкаясь, королева еле-еле добралась до края кровли и, собрав силы, на надрыве крикнула вниз, обращаясь к султану и толпе зевак:
– Хотите танцев? Что ж. Вы увидите, как танцуют непокорные!
Превозмогая боль, Ева стала танцевать и петь:
Остров ждёт.
Застыли даже реки,
Гриф с надеждой
надо мною кружИт.
А внизу
ждут позора калеки,
Харрра всем!
Пусть гитара звучит.
А вам хочется зрелищ?
А вам хочется хлеба?
Пусть тогда же и мне
аплодирует небо!
Я сегодня при всех
позволяю здесь вольность, -
Здесь на крыше танцует
мисс Непокорность!
Королева танцует,
танцует в огне,
Королеве так больно.
Немеет коленка.
Королева смеётся
иголкам в спине,
Королева танцует
смертельный фламенко.
И танцевала яростно, как в последний раз, сдирая ступни до крови, вызывая восхищение толпы и сочувствие султана. Постепенно крыша стала нагреваться и Ева поняла, что её просто хотят поджарить. Азарт звериной схватки с судьбой охватил девушку, бросившую вызов порогу нечеловеческой боли.
Каждый шаг –
это вызов оковам,
Каждый вздох –
это вздох по тебе.
Без тебя
я в беде гибну снова,
Чем же мы
так насолили Судьбе?
А им хочется зрелищ!
А им хочется хлеба!
Пусть тогда же и мне
аплодирует небо!
Я сегодня при всех
позволяю здесь вольность, -
Здесь на крыше танцует
мисс Непокорность!
Королева танцует,
танцует в огне,
Королеве так больно.
Немеет коленка.
Королева смеётся
иголкам в спине,
Королева танцует
последний фламенко.
К берегу причаливала лодка. Диксон поднёс к губам мегафон и твёрдым голосом произнёс в сторону толпы у подножья башни тюрьмы, с звериным вожделением ожидавшей падения королевы:
– А теперь не поленились и медленно повернули свои физиономии к пока еще доброму дяде с бородой.
Хладнокровие и спокойный тон чуть остудили жар атмосферы, и галдёж толпы стал утихать, по мере того, как доктор всё тише и тише говорил. Все старались прислушиваться к столь странному гостю, да еще и в сопровождении своих не менее одиозных друзей.