Весь следующий пасмурный день до поздней ночи доктор контролировал нестабильное состояние Евы. Боб приходил с местным знахарем масаем. Тот колдовал что-то, окуривал, обмазывал щеки и уши каким-то помётом, читал заклинания, потом ушёл, а все лишь передёрнули плечами: зачем приходил – непонятно.
Лихорадка настойчиво не проходила и в бреду Ева лишь шевелила сухими губками и прерывисто дышала, морщась от внутренних болей. Рави смачивал вату водой с уксусом, протирал губы своей госпожи и не переставал менять быстро высыхающий компресс на горящем лбу. Диксон добавил еще пару кубиков жаропонижающего и стал накладывать на лодыжки пласты противовоспалительного бальзама. Ева чуть вздрагивала и кого-то всё время звала, автоматически повторяя ритм танца.
К полуночи состояние несколько стабилизировалось и Диксон с Рави отправились немножко отдохнуть.
– Через полчаса зайдешь еще раз к мисс Еве. А утром я тебя сменю, – договорился доктор с мальчиком и отправился на кушетку в барную беседку под листьями масличных пальм.
Южный лёгкий воздух плавным дыханием раздувал занавески в покоях юной страдалицы. Еве стало чуть лучше после уколов, но жар всё не проходил. Глазки открылись сами собой. По лицу пробежала лёгкая дрожь, как будто по нему провели пёрышком. Королева никого не видела, всё туманилось в расплывчатых очертаниях, но кто-то явно присел рядом. Какой-то внутренней вибрацией тела она ощущала чьё-то незримое для себя присутствие. Но сил не было попытаться хотя бы настроить фокус больных глаз и тем более спросить.
В слабой попытке пошевелиться, она испытала острые боли в пояснице и вновь погрузилась в липкое марево застывшего желе какой-то необъяснимой гиперболы. Ева представляла стену комнаты, на которой висели часы. Но они стали такими огромными – стрелки удлинились и, танцуя, принялись выписывать в воздухе витиеватые узоры. Шкаф почему-то стал двигаться плавно как на колёсиках, открылась дверь, и из неё вышел сам костюм, выпорхнуло платье, и ленточкой пронесся двухметровый шарфик. Что-то очень страшное надвигалось на нее, и она очень испугалась. Что-то чёрное, седое, с двумя золотыми клыками по бокам. Королеву охватил приступ и она вновь провалилась в небытие.
Когда силы совсем покинули её, медленно в сознании юной девушки стало разливаться белое пятно, оно ширилось, даже искрилось, и будто солнечный луч коснулся её лба, ей стало тепло, потом жарко, но тут полил мелкий дождик, он капал прямо в её ротик, и она, жадно глотая освежающие капельки, впервые вздохнула с облегчением. Где-то вдали, не совсем ясно она ощутила улыбку бледно-розового цвета. Это была женщина. «Какие у неё чудесные фиалковые волосы», – непроизвольно пролило слабое сознание Евы. Ей так хотелось протянуть свои руки к этой женщине, но в этой попытке она увидела, что её руки превратились в руки маленькой девочки. «Какой знакомый запах. Какой далёкий, но почему же такой знакомый? Странно. Я никогда не видела того, что так приятно пахнет, но зато очень хорошо помню этот аромат».
Силы вновь покинули Еву, но боли исчезли. Она плавала где-то в море лавандового луга, но смотрела на себя со стороны – на себя – на маленькую новорожденную девочку. Девочка сначала плакала, а потом её взяла на ручки эта женщина и стала что-то тихонько напевать на ушко... Девочка мирно засопела и сладко заснула. Рави вошёл в комнату, поменял компресс, который не показался ему сухим, что крайне удивило мальчика. Он приложил ладонь ко лбу госпожи. Температура спала, и королева спокойно дышала и впервые спала без содроганий и стонов.
Утром Рави порадовал доктора улучшением состояния, а Диксон отнёс этот эффект на счет своих лекарственных настоек собственного сбора и изготовления. Целый день Ева то просыпалась, то вновь погружалась в объятия Морфея. Говорить она не могла и открывала глазки лишь на время. Вновь друзья дежурили у постели больной госпожи до полуночи, пока Боб с масаями несли усиленную защиту дворца и окрестностей.
Вторая ночь была спокойней. Но вот мебельная обстановка в комнате медленно стала увеличиваться в размерах и поплыла на неё. Она приоткрыла глазки и хотела приподняться, но губки лишь в бреду испуганно произнесли шёпотом:
– Мамочка…