– Жаль, что ты упустил его, - досадливо проговорил Лакли. – Это мог быть жирный кусочек к пудингу, который мы печём для нашего старичка.
– Такой уж опасный тип?
– Более чем, Диего. Более чем. Правая рука Обероя. Но кто-то ведь стрелял в Мирабель. Кто?
– Возможно, есть еще и левая рука, – усмехнулся в кулак каталонец.
Лакли не был настроен на юмористическую волну своего друга.
– Чёрт! Просил же её – не выходить из дома. Как Мирабель?
– Рауль сообщает, что она поправляется. Пуля не задела лёгкое и прошла навылет.
– Она потеряла много крови?
– О, нет, Моррис. Мой брат сообщает, что Мирру лечили какой-то жидкостью из брезентовой фляги, и та оживала на глазах.
Лакли пристально посмотрел на друга.
* * *
Лакли долго стучал в дребезжащее грязное окно в цветных разводах, пока всё-таки не скрипнула входная дверь, и раздраженный женский голос с крыльца не произнёс:
– Что вам нужно? Здесь живут мирные люди.
– О, не пугайтесь, мадам, я не причиню Вам зла, - сняв шляпу, заглянул через забор ковбой в тельняшке.
По двору раздались мягкие шаги, чиркнула остриём о каменную дорожку совковая лопата, и Лакли слегка напрягся, удивившись такой мере предосторожности. Отодвинув щеколду калитки, женщина с лицом, покрытым редкими оспинами, приоткрыла почерневшую от времени деревянную дверь на пол-локтя.
– Простите, Вы Мария Гавалло?
– Да. Но я Вас не знаю, - отрывисто и несколько пугливо бросила старушка, собираясь уже закрыть калитку.
– Та ли Вы Мария, что двадцать лет назад принимала роды у герцогини Женевьевы де Фоксентротт?
За калиткой вдруг замерло дыхание жизни. Но через секунды три калитка с силой захлопнулась и торопливо бряцнул засов. Лакли поспешил спросить:
– Чего Вы так испугались, мадам? Я всего хотел убедиться, что…
– Уходите, сударь, – взволнованно раздалось со двора. – На беду Вы пришли. На беду. Не знаю я ничего. Ничего. Оставьте все меня в покое.
Последнюю фразу женщина буквально выкрикнула на повышенных нотах. Она швырнула тяжёлую лопату в забор и быстро зашагала к дому.
Лакли постоял с минуту, ничуть не удивлённый таким приёмом и лишь вздохнул:
– И, кажется, убедился.
Он уже несколько недель совершал свои поиски, опрашивая кого только можно о событиях двадцатилетней давности. Но стоило Моррису завести об этом разговор, как от него шарахались, как от прокаженного и тут же испарялись в пространстве, крестясь и оглядываясь по сторонам.
Увы, но он крайне сожалел, что пока единственный свидетель тех злосчастных событий, художник Томас, раскрывший Мирабель тайну гибели семьи Фоксентротт, скоропостижно скончался от прободной язвы. И для Лакли не было сомнений в том, кто этому поспособствовал. Теперь была лишь слабая надежда на то, что кто-то еще мог присутствовать на месте злодеяния.
Лакли побрёл вдоль ручья, напевая что-то под нос, да как-то ноги сами понесли в гору и он шаг за шагом, порог за порогом, вновь оказался на небольшом каменистом уступе, выше которого уже сбрасывал свои прозрачные воды хозяин горы Сияния – бородатый сивый водопад. Брызги его волос разбивались о гладкое плато, выдалбливая какой-то таинственный живописный шедевр, зашифрованный от людского понимания.
Но, к сожалению Лакли не умел читать водяные разводы на камнях. Зато именно здесь в еле приметном для глаз гроте, закрытом водяной пеленой и опасно скользким плато был вход в пещеру, где совершенно не было слышно шума водопада и было очень сухо и тепло.
Моррису полюбился этот грот. Он часто останавливался здесь посидеть у костра, а непрерывное созерцание падающей перед тобой стены воды само собой накатывало на него размышления о философии, природе и вообще о бренности жизни. Но он представить себе не мог, что там, в глубине пещеры, куда почти не добирались языки пламени костра, находился еле приметный колодец. Лакли случайно обнаружил его, когда искал какой-нибудь хворост. Он приподнял вязанку и увидел верёвочную лестницу, уходящую вглубь. Посветив фонариком, Лакли с трудом разглядел какие-то ряды деревянных бочек, покрытых мхом, и громко крикнул. Звонкое эхо разнеслось по ширине и выплеснулось мощным басом наружу. Значит, колодец был неглубоким.