Эвелин еще раз ткнула веер в подбородок Грэга и подняла его голову.
– А теперь, жди. Я в ванную
– Ваше величество, – робко проговорил Грэг. Нам надо торопиться. Воздух нагрелся до 50 градусов, земля раскалена, уже трудно стало дышать за окном. Вулкан…Он скоро может… И еще толпа за окном. Они бегут сюда.
– Энемеры? – тревожно спросила госпожа.
– Нет. Это женщины острова. Их мужья, отцы, братья погибли сегодня. Они очень разъярены. Они хотя вас…
– Хватит! – резко закричала Эвелин. – Я в ванную и скоро вернусь.
Слегка прихрамывая, но всё равно довольно изящно, несмотря на порванное платье, королева поплыла в ванную комнату.
Спустя четверть часа, посвежевшая красавица выпорхнула из ванной, и в воздухе пронёсся лёгкий шлейф сексуальных ароматов египетского мускуса, ванили и камелии. О, это была совсем другая девушка! Сказать, что она была королевой – ничего не сказать. Лицо, покрытое нежно-матовой пудрой, показывало неприступную холодную красоту, чуть приоткрытый ротик дышал приятным апельсиновым экстрактом, бежево-розовые губки придавали строгим чертам лица и румяным скулам оттенок мягкой чувственности. Леопардовый гольф изящно обтягивал её фигурку, выделяя манящие взор холмики грудей. Чёрные ажурные чулки обтягивала коротенькая кожаная юбка, а поверх гольфа гармонировала в тон с юбкой лёгкая жилетка на шнуровке.
Грациозно передвигая бёдрами по разрушенной комнате, королева переступила замшевыми ботфортами через труп Мирабель и, отведя невинные глазки в сторону, ангельски протянула:
– Ах, бедняжечка. Теперь она будет любить меня из Вечности. Как чудесно!
Сделав лёгкий кивок Грэгу, бросила на ходу:
– Ну! Вперёд!
Грэг сглотнул слюну, глядя на совершенную фигурку своей хозяйки и склонившись в глубоком почтении, открыл потайной ход. Он прошел вперед сквозь проём, освещая путь фонарём. За ним зацокала на каблуках Эвелин.
Как только за ними закрылась дверь, и гобелен с портретом Эвелин опустился над потайным входом, дворец содрогнулся от подземного толчка. Массивные дубовые двери в покои Эвелин с грохотом разлетелись в щепки. Толпа разъярённых женщин и мужчин с секирами и ружьями ворвалась вовнутрь, сразу же пропитав смрадом какой-то болотной гнили изысканные тонкие ароматы благовоний – последние свидетельства недавнего пребывания здесь Хозяйки острова.
Эти ароматы самим своим шиком еще больше взбесили пьяную толпу, еще больше возненавидевшую хозяйку за то, как жили она и как живут они. В дикости и слепой ярости они принялись крушить вокруг себя всё, что дышало богатством и великолепием. Брызгами зеркальных осколков усыпался мраморный пол. Картины мировых художников безвозвратно гибли под топорами дикарей. Варвары швыряли вазоны в окна, испытывая животное наслаждение от творимого ими хаоса.
Устраивая дикие танцы на столах, плюя на полировку, они резали перины и катались в лебяжьем пуху. Варварам не хватало только главного – самой Хозяйки.
Они взвывали от неудовлетворенной жажды мести и проклинали небо за то, что оно помогло ей уйти. Выскочивший из толпы подросток с секирой, с особым вожделением набросился на диван, где ещё недавно чувственная королева предавалась плотским утехам. Он вытащил подушки, накрыл их одеялом и с жесточайшей злобою принялся полосовать саблей подушки, представляя под ними корчащееся в смертных судорогах тело госпожи. В безумном исступлении он дошел до такой степени ненависти, что, в конце концов, не выдержал, и от избытка нервных эмоций зарыдал, упав плашмя в ворох измельчённого пуха, катаясь по изувеченному матрасу дивана и изрыгая из себя отчаянные проклятия.
Другой дикарь в гневе сорвал бархатную портьеру с окна и вдруг толпа разом онемела. За окном на мансарде, стояла леди Эвелин – прекрасная повелительница острова. У варвара даже выпала секира из рук.
– Она же гипсовая! – раздался крик из толпы, тем самым приведя дикаря в чувство. Он опомнился, схватил секиру и с ещё большим остервенением кинулся сквозь разбитое окно мансарды к статуе. К подножию гипсового изваяния трусливо жались испуганные павлины. Теперь в их глазах отражался ужас животных, которых ведут на убой.
С особым цинизмом этот дикарь издевался над статуей – родной сестрой обезглавленной пулей Грэга статуи. С гиканьем и сквернословием дикарь отрубал статуе то руку, то ногу и всё это частями швырял с балкона вниз, в очумевшую толпу. Толпа требовала королеву. Она жаждала крови. Рёв толпы был ещё слышен, хотя жёлтый туман уже поглотил поверхность земли и были видны лишь несколько голов особенно высоких островитян.