Боба очаровала эта беспрерывная строчащая как из пулемёта тарабарщина, и он решил помочь бедной старушке.
– Мадам, я Вас слушаю и я не таракан.
– Ой, – открыла рот тётя Дора, долго пытающаяся добраться глазами до теряющегося под потолком лица гиганта. – Я жду уже три часа. Джимми совершенно неправильно выбирает себе друзей.
– Абсолютно с Вами согласен, тётушка, - улыбнулся Боб, затем схватил двумя руками решётку и будто кусок доски, снял её с петель, отставив в сторону. Родная тётка инспектора Крокодильяка восхищённо зацокала языком:
– Вот какой жених нужен нашей Розе. Вы не женаты, молодой человек?
– Нет, – смутился Боб.
– Яка прелесть. Он еще и краснеет. Ну, точно наша двадцатилетняя Мона, когда её Беня поцеловал таки туда, где нельзя. А шо Вы еще умеете? – с жаром заинтересовалась силачом тётя Дора. Боб вышел из камеры, подошел к вахте и выдернул вертушку, будто занозу из пальца. Тётушка захлопала в ладоши. Затем он, добродушно улыбаясь, взял сумки и, удивившись, как эта хрупкая бабушка может таскать такие гири, спросил:
– Куда нести?
Тётя Дора всплеснула руками от изумления:
– Ой, какой галантный кавалер для нашей Рахиль.
– Вы же говорили о Розе, мадам.
– У меня семь дочек и все на выданье. Так что, скажите на милость, я должна помнить всех по имени?
– Понимаю, – добродушно кивнул Боб.
– А идёмте к Вам, я Вас борщом накормлю. Эээ. Такого борща с пирожками, как у тёти
Доры, Вы никогда не едали. Век будете помнить!
Через полчаса в камере Боба на широких лавках уже сидели тётя Дора и её три племянницы, четыре подруги с детьми, а еще чьи-то чумазые внуки бегали и играли в прятки. Дородная дева Мария развешивала на протянутой через всю камеру бечёвке только что выстиранные ползунки и распашонки.
Боб, в обнимку с Розой и Рахилью пел песню в сопровождении подвывающих старушек. В перерывах гости Боба с хозяином кушали борщ и запивали шмурдяком. И все с умилением любовались Гаргантюайским аппетитом добряка исполина. Потом пришли Сеня с друзьями и под гармонь устроили танцы.
Бедный Бэшфул носился по двум этажам и в отчаянии только разводил руками:
– Тётя Дора, прошу вас, ну не шумите. Меня же разжалуют в капралы.
Весёлая тётушка Крокодильяка, целуясь с сержантом, делала широкие жесты и от всей души заявляла:
– Бери мою Цилю, Томик! Вы очень похожи. У неё тоже уже проклёвываются усики.
Бэшфул бежал к Диксону, у камеры которого уже собралась довольно оживлённая очередь. С ужасом старший сержант распахнул кованую дверь за решёткой. Диксон строго сказал:
– Закройте, пожалуйста. У меня осмотр. Зайдите позже.
Бэшфул бежал на второй этаж. Еле пробравшись по шумному от детей коридору к решётке леди Евы, он буквально умоляюще завопил:
– О, мисс, прошу Вас, усмирите своих друзей. Это же тюрьма.
Ева, в камере которой расположился то ли зоопарк, то ли живой уголок, где она просвещала детишек и взрослых, как ухаживать за их питомцами, неохотно отвлеклась и улыбнулась:
– Том, что я могу поделать? Это же дети.
– Как? И ваши друзья тоже?
– О! Эти в первую очередь! – рассмеялась она.
К сержанту подбежала маленькая Дженни и живо прозвенела колокольчиком:
– Папа, папа, а пусть тётя Ева еще с нами побудет.
Леди Ева, в окружении возбуждённых детей и клеток с хомяками, морскими свинками, попугаями и другой фауной, ласково посмотрела на Бэшфула, который опять растаял и обречённо вздохнул:
– Ладно, схожу вам за бутербродами.
Королеву потянула за юбку маленькая Эмми.
– Тётя Ева, тётя Ева, а у меня зубик болит.
– Беги на первый этаж, там найдёшь четвёртый кабинет, спросишь дядю Диксона, и он посмотрит тебя.
Шумная ватага мальчишек раздувала сквозняки по коридорам, принося от тёти Доры корм для своих питомцев.