В общем, тюрьма превратилась в помещение, которым изначально – ни архитектурно, ни смыслово не была. Она стала живой. В ней закипела такая жизнь, от которой впервые никому не хотелось отказываться.
– Тётя Дора, тётя Дора! Тётя Ева спрашивает, нет ли у Вас кусочка сахару?
– Возьми, милая, - погладила старушка по голове Эмми, и тут порыв урагана распахнул входные двери управления.
Мгновенно мир вестибюля тюрьмы окрасился вновь в нечто зеленовато-серое. Ураган пронёсся к вахте и, не обнаружив вертушки, зычно заорал:
– Бэшфул! Мне, наконец, объяснит кто-нибудь что здесь… И тут Крокодильяк застыл от шока. По лестнице деловито, но чуть покачиваясь от принятого внутрь медицинского спирта, спускался сержант Том Бэшфул с подносом, полным бутербродов в руках, весь увешанный серпантином и дождиком. Инспектор не верил своим глазам. Он бешено подбежал к охраннику и сбил с его головы бумажный колпак Петрушки.
– Вы что, идиот? Что Вы здесь устроили!? Молчать!
Неистово топая ногами, Крокодильяк ринулся по коридору.
– О! Джимми вернулся, – закричали несколько дамских голосов, кинувшихся обнимать разъярённого полицейского. Он же, путаясь в развешенном белье и лопая воздушные шарики, летающие под ногами, ворвался в камеру доктора Диксона. Перед ним сразу же выросли два перебинтованных с головы до ног верзилы.
– Господи! Кто это? – содрогнулся инспектор.
– Это же мы, – хором ответили сквозь марлю де Билло и де Генерато. Лучась от животного счастья, они тут же наперебой затараторили:
– Господин комиссар, господин комиссар! А нам бюллетень нужен. На месяц. Дохтур прописали.
– Чего?! – заревел Крокодильяк. – Еще два идиота! Вон отсюда!
Он пулей подскочил к Диксону и, сгорая от нетерпения придушить доктора, минуту плевался, не в силах произнести мысль. Диксон внимательно взглянул в глаза инспектору через огромную лупу и многозначительно произнёс:
– Ой, не нравится мне что-то Ваш левый глаз.
Инспектор выскочил из камеры и с криком «Дурдом!» кинулся на второй этаж. Спотыкаясь на каждом шагу о детские ночные горшки, он влетел в камеру Евы. Там лучились весёлые улыбки, журчал смех и светило солнышко добра и любви. Ева, облепленная детишками с ног до головы, инстинктивно вздрогнула.
– Это что Вы тут устроили?
– Здесь дети, - спокойно произнесла девушка. Извольте, не орать и привести себя в должный вид.
– В должный вид? В должный вид? А Вы! Вы в каком виде? Что Вы сделали с моей тюрьмой? Это моя тюрьма! – голос Крокодильяка опускался до уровня каприза ребёнка, который требует, чтобы ему отдали отобранную игрушку. Он топтался на месте от негодования и недостатка слов. Маленькая Эмми подбежала к тёте Еве и спросила:
– А что, дядя хочет пи-пи?
Потом она взяла горшочек и подбежала к комиссару:
– Дядя! На! Только не плачь!
Но дядя был на пороге безумия. С криками «Это – моя тюрьма!» он бежал по праздничному коридору и, поскользнувшись на разлитой сметане, растянулся на площадке и кубарем скатился по лестнице вниз, на первый этаж. Кряхтя и стеная, инспектор поднялся и направился в самое шумное место – в камеру Боба. И, открыв дверь, тут же потерял сознание.
А через десять минут инспектор Крокодильяк обнаружил себя на руках у тёти Доры, которая гладила его по голове, кормила с ложечки манной кашей и приговаривала:
– Джимми, хороший. Ты почему мне не сказал, что у тебя здесь такие замечательные друзья? На следующей неделе мы приглашаем всех в гости.
Комиссар уставшими зарёванными глазами посмотрел на тётю Дору и жалостливо простонал:
– Это же моя тюрьма.
Закончился праздник. Многие до сих пор не верят, что так всё и было. А Вы? Верите? Нет? Ну, тогда спросите у леди Евы. Она уж точно не обманет.
Весёлое воскресенье кануло в Лету. И, к сожалению, наступила следующая неделя. Для некоторых она оказалась последней.
Глава 19 Когда тайное стало явным
Филиал управления полиции Аквапол на Санта-Монике
В воздухе просторного офиса, залитого мощной энергией ламп дневного света клубился едкий сигарный дым, сплетающийся причудливыми коварными узорами с ароматным дымом от толстого бамбука. Лейтенант Джеймс Лесли Торнтон что-то бубнил себе под нос, при этом его фигурная трубка, скользящая где-то в уголке рта, нервно подрагивала и как только ей грозила неминуемая опасность падения, хозяин тут же перемещал её в другой угол и всё продолжал бубнить что-то с еще более нарастающей неразборчивостью для слуха нормального человеческого уха.