– Торнтон, я ничего не понимаю, – нетерпеливо ёрзал в кресле Лакли. Лейтенант продолжал читать отчёт своих сотрудников, вмещая целые абзацы в гудящее шевеление губ.
Наконец, он поднял указательный палец правой руки вверх, привлекая внимание
Морриса, который и без того уже испепелил взглядом бубнящего собеседника, и энергично зашвырнул листы бумаги куда-то в стол.
– М-да, дела, - почесал затылок лейтенант.
– Они нашли его? – уже дымясь от нетерпения, спросил Лакли.
– Нашли, но это мистика какая-то. Он молчит. Совсем молчит.
– У вас нет способов заставить его заговорить?
– Он не преступник, – возразил Торнтон. – Мы не можем употреблять насилие над человеком, вполне прилежным гражданином, ведущим праведный образ жизни. Вы никак не поймёте, Лакли. Мы не просто полиция, для которой все средства хороши при достижении целей. Мы - полиция нового времени. И стоит лишь один раз нам отступить от законных мер, - всё! - это первый шаг к краху организации, призванной стоять на защите правопорядка. Тогда зачем мы вообще нужны? Вновь коррупция, оборотни в погонах, политические махинации, взятки, похищения людей, террор и крах цивилизации.
И если уж мы имели честь взять на себя такую миссию, как очищение Акватории от преступности, то и сами не должны уподобляться своим клиентам. И обязаны исполнять закон, - обязательный для всех. Мы, например, не имеем права доказывать, что какой-то человек – преступник. Мы обязаны отыскать все даже косвенные свидетельства, указывающие на то, что он – честный гражданин. И если наши усилия окажутся тщетными, вот только тогда мы обязаны будем взглянуть на дело под совсем иным углом. Но выбивать признание в том, в чем он не участвовал, оставьте эту недостойную прерогативу тем, против кого мы выступаем.
– Браво, Джеймс!
– Вы напрасно иронизируете, Лакли. Полицейская Организация Аквапол, задачей которой является контроль над деятельностью любой другой полиции этого региона, наделена огромной ответственностью. И тут надо быть щепетильно беспристрастным и…
– Слишком педантичным, - добавил Моррис.
– Да. И педантичным тоже, - твёрдо заявил лейтенант.
– То есть, Ева будет сидеть в тюрьме, пока мы не найдём достаточных доказательств её непричастности к расстрелу пигмеев?
– Увы, Лакли, - замялся лейтенант.
– А Чарли? Это не доказательство? Не он ли участвовал в бойне?
– Не совсем так, – спокойно ответил Торнтон. – Он ведь подошёл к месту, когда исход дела был уже решён. И что бы он ни говорил, мы не можем верить на слово. Мы лишь можем зафиксировать то, что он видел своими глазами. А видел он только трупы.
– Чёрт возьми! А пули, выпущенные в них из пистолета Чары и та пуля, что пронзила спину Мирабель - не из того же самого оружия? Неужели нет возможности их идентифицировать и сравнить? – повысил голос Лакли.
– Во-первых, не ори, а во-вторых, найди сначала этот пистолет! – в ответ гаркнул лейтенант. – А пока это так – слепые домыслы, как могло бы происходить, а не как, возможно, было на самом деле. Поймите же, Лакли, - он постучал кулаком по ореховому столу, - мы не можем пользоваться сослагательным наклонением. А эти все «Как бы», «Если бы» и «Может быть» категорически неприемлемы в нашей терминологии.
Торнтон, немного успокоившись, с сочувствием обратился к поникшему в кресле Лакли:
– Моррис, дорогой. Если Вам удастся уговорить его, - он кивнул на ящик стола, куда он кинул отчёты, - я буду рад дать ордер на освобождение Вашей невесты из-под стражи. Понимаете меня?
Лакли нервно прикусил сигару, встал во весь рост и, упёршись кулаками о стол, наклонился к Торнтону:
– Веди меня к нему.
– Только предостерегаю Вас, Лакли – никакого насилия!
В комнате, куда поместили этого седого старика с оттянутыми вниз мочками ушей, пахло вязко насыщенным сандалом и грибной сыростью. Старик сидел на полу на корточках, устремив заросшее смуглое лицо к солнцу. Покачиваясь вперёд и назад, он издавал еле слышимый гул, и звуковая волна нарастала только, если прикоснуться ухом к грудной клетке странного субъекта.
Лакли обошёл вокруг старца, привлекая внимание щелчками пальцев, однако тот даже не реагировал ни малейшим нервным напряжением. Моррис подошёл к окну, его думы улетели далеко, за простор; где-то в небесной выси почудились контуры родного лица, мягкий свет глаз и он всей грудью вдохнул, будто наслаждаясь знакомым запахом волос, а во рту появился апельсиновый вкус её сочных губок. «Как ты далеко, как же ты далеко сейчас, счастье моё. И как же тебе плохо. И всё из-за меня. А я…я даже не могу ничем помочь. Проклятье!» Последнее слово он выкрикнул вслух и с отчаянием ударил хлыстом кнута по облучку железной кровати. И тут старик глухо застонал и плотно сжал морщинистое лицо в сухих, грязных ладонях.