— Вот непруха, — скривился Дмитрий, выводя своих дам из теплого холла на мороз и отчаянно перебирая в уме возможные варианты продолжения банкета. До ближайшей гостиницы было полчаса езды на метро, хотя… — он мимоходом глянул на светящийся циферблат часов, — подземка через пять минут закрывается. Печально, но даже близких друзей со свободной хатой у Каменева не было, да и, откровенно говоря, без хаты — тоже.
— Ну-у… — протянула Елена, зябко поеживаясь, — так мы, наверное, домой. Метро закрылось, но вы же возьмете нам такси?
И замахала рукой, тормозя темно-серую машину со слепо моргающими шашечками на крыше.
— До центра довезешь? – Каменев, вконец разочарованный, нагнулся в теплоту и запах бензина темного салона.
— Валяйте, — лениво ответил шофер. — До центра — семьсот.
— Мужик, ты что? Дорого ж!
— Так ты, дядя, не в Урюпинске, до центра — в самый раз!
Каменев скрипнул зубами. Нет, он, конечно, мог отдать эту семисотку, в конце концов, не дворником служит. Но тут накатили какая-то глупая детская обида и злость. Потратить целый вечер, спустить уйму наличности в ресторане, да еще и сейчас раскошелиться, и только для того, чтобы две провинциалки с комфортом свалили домой, а он остался не солоно хлебавши?
Дмитрий яростно хлопнул дверцей и махнул рукой — дескать, свободен. На самый крайний случай оставался еще один план. Не сказать, чтобы он приводил Каменева в восторг, но выбирать, похоже, не приходилось. А маме он наврет.
— Дамы. — Мужчина галантно прикоснулся пальцами к шляпе. — Официально приглашаю вас к себе в гости.
Елена смерила его ледяным взглядом, но после, похоже, уяснив, что выбирать не приходится, медленно кивнула. Ева же, подпрыгивая на морозе, потерла варежкой нос и поинтересовалась:
— А далеко?
— Нет, всего минут пять быстрым ходом, — отозвался Каменев, стараясь не думать, на что именно обиделась смугляночка. В конце концов, это не его проблема, да и вообще, глупо строить из себя недотрогу, согласившись на ночь глядя мотаться по городу с малознакомым мужиком.
Пытаясь не греметь ключами, он открыл входную дверь и тут же понял, что зря старался — в маминой комнате горел свет. Тонкая полоска, пробивавшаяся из-под створки, растеклась яркой полосой, и показавшаяся на пороге невысокая старушка — кругленькая, опрятная, в наспех накинутом на длинную ночнушку халате с бегемотиками, — подслеповато прищурилась.
— Митя?
— Мам, прости.
Каменев подошел к матери и бережно чмокнул круглую щечку.
— Уй, холодный… а что так поздно?
— Понимаешь, конференция, а после круглый стол. Это вот, — он кивнул в сторону топтавшихся в прихожей спутниц, — аспирантки Прохорова, из Самары. У них поезд только утром, а мест в гостинице не оказалось, вот меня Вадим Львович и попросил их приютить. Пусть в Машкиной комнате переночуют.
Ему послышалось, или Елена действительно тихо фыркнула?
— Самара, — разулыбалась старушка, — а я ведь там бывала. У вас делают очень вкусные конфеты, а еще...
— Мамуль, прости, но мы замерзли, да и спать страшно хочется.
— Так чаю?
— Ты иди, я сам справлюсь.
— Там же еще творожники разогреть и...
— Мам, я все сделаю.
— Ну, ладно… — старушка, явно разочарованная, что в компанию ее не берут, ушаркала к себе в спальню, а Дмитрий галантно принял полушубки у гостей.
А потом они долго сидели на уютной маленькой кухне, помешивая чай в высоких стаканах с потемневшими от времени подстаканниками. Поначалу Каменев собрался было встать у плиты, но Ева, усмехаясь, отняла у него синий передник в оранжевых подсолнухах и взяла творожники на себя. Елена разливала чай, а Дмитрий торжественно водрузил в центр стола керамическое блюдо.
— А Машка — это кто? — поинтересовалась Ева, с опаской дуя на кипяток.
— Дочка, — отозвался музыкант и неожиданно, точно ретивая мамочка, стал рассказывать о Маруське, как она училась, какие грамоты получала, как поступала в вуз. Женщины слушали, не перебивая, правда, Елена то и дело подносила руку ко рту, прикрывая зевки. Но Каменев и не думал останавливаться, с удивлением осознавая, что давно уже так не открывался. В самом деле, кому может быть интересно, что он, взрослый мужик, запаниковал, точно истеричная девица, когда Маруська сверзилась с горки на детской площадке? И как потом они оба сидели, обнявшись, по очереди дуя на измазанную зеленкой многострадальную Машкину коленку, и лопали эскимо, срочно купленное бабушкой 'в пользу пострадавших'? Наверное такой разговор случился от того, что перед чужими выговариваться проще? А, может, во всем был виноват внимательный взгляд Евы — то лукавый, то сочувствующий, а иногда и вовсе печальный?