— Вы счастливый, Дима, — женщина потянулась к изрядно опустевшей пачке и, подойдя к окну, закурила, глядя на радужный от мороза свет фонарей. — Наверное, ваша дочка вас очень любит...
Дмитрий хмыкнул, поднялся и, распахнув форточку, стал рядом, задумавшись — когда же в последний раз Машка звонила ему из своих Штатов?
— Ев, — низкий голос Елены прервал затянувшуюся паузу, — ты как хочешь, но я просто падаю.
— О, прошу прощения! — Каменев выплыл из воспоминаний, — пойдемте, покажу вам комнату.
— Я докурю, — отозвалась Ева, не поворачивая головы, и музыкант повел Елену темным коридором, почему-то опасаясь даже соприкоснуться локтями. Больно уж ощутимо веяло от нее неприязнью — точно от Лизки, когда та ловила его на вранье. Или в неподходящей компании.
— Здесь чистое белье, — негромко сказал он, вынимая из шифоньера аккуратно выглаженную стопку, — извините, но вам придется вместе тесниться на диване.
Елена пощелкала высоким торшером у кровати и коротко бросила: — Мы привыкшие.
Каменеву снова послышалась раздраженная насмешка в голосе смуглянки и, покосившись на ехидную рожу валявшегося в кресле Машкиного зайца с пуговицей вместо правого глаза, он поспешил ретироваться из комнаты.
— Спокойной ночи.
Осторожно прикрыл дверь и, облегченно вздохнув, вернулся на кухню.
Ева, покончив с сигаретой, стояла у раковины и мыла стаканы.
— Ну, зачем же вы так… — слегка расстроился Каменев, а потом опять не удержался и, подойдя вплотную, снова коснулся матово блестящих волос. Спина женщины напряглась, но Ева не отстранилась, и Дмитрий почувствовал, как накатило желание. Резкое, злое, какое-то бесшабашное, смешанное и с обидой на жестокую Елену Прекрасную, и с желанием доказать всем этим бабам...
Жалобно дренькнул стакан, Ева порывисто обернулась, прижимаясь к Каменеву, и тот яростно впился в мягкий приоткрытый рот.
Отпустил он ее не скоро — сначала горячие струи душа били его по спине, делая желание еще более жгучим, а он молился про себя, чтобы маме вдруг не приспичило отправиться среди ночи по нужде. Опасение быть пойманным распаляло еще больше, и Каменев грубо прижимал к себе мягкое покорное тело. А потом, в перерывах, чувствовал, как накатывало раскаяние и мягко целовал краешек печально опущенных губ — Ева снова превращалась в молчунью и точно вслушивалась, подняв лицо к испещренному трещинами потолку ванной.
Он сам вытер нагое, пахнувшее мылом женское тело. В Еве не было свойственной подруге стройности и грации; оттопыренные большие пальцы ног наводили на мысли о лягушках, однако, грудь была высокой и крепкой, а кожа гладкой и шелковистой. Мягким махровым полотенцем он вытирал влагу с этой кожи, а женщина послушно поворачивалась под его руками. Приятное ощущение...
Каменев проводил ее до комнаты и, вручая в дверях стопку одежды, задержал ее руки в своих:
— Спокойной ночи и… спасибо.
Ева высвободилась и, прежде, чем закрылась дверь, Каменев почувствовал на щеке легкое прикосновение ее губ.
Будильник завести он, конечно, забыл и взвился с постели, как только мама нашептала, что скоро семь, а по средам Дима, кажется, читает лекцию в колледже.
Наскоро проглотив завтрак, Каменев выслушал короткий рассказ о том, какие милые эти иногородние, что не стали тревожить сон приютившего их композитора, собрались ранехонько, ушли, и даже чаю не затребовали. Вот только Мите в следующий раз нужно быть осторожнее и закрывать за гостями форточки, потому что на улице зима, а еще стакан вон разбили...
Немного разочарованный, что не вышло как следует попрощаться с девушками, Дмитрий вылетел из дому почти вовремя, и, что удивительно, успел в аудиторию до того, как в коридоре заголосил звонок.
Несмотря на спешку, настроение у Каменева было приподнятое, и даже вечно неадекватные в такую рань ученики не смогли испортить ему утро. В голове то и дело крутилась тема Евы — его Евы, из его кантаты. И вдруг представлялись темные влажные глаза, а Каменев, пусть ненадолго, но чувствовал себя не творцом, а Адамом. И хотелось поставить ногу на еще теплую тушу загнанного оленя и, восторженно рыча, бить себя в грудь, чувствуя опасным и полным сил Царем Природы. Как на первой охоте после изгнания из Рая. А после ткнуться носом в ложбинку между грудей, как к мамке, к настоящей Еве. К запаху мыла, дома, парного молока и пшеничного хлеба.
И он уже планировал, как снова закажет столик в 'Гнезде' — и черт с ним, что еще полторы недели до зарплаты, есть же знакомые, в конце концов. Белецкий, во всяком случае, всегда ссудит недостающую сумму.