– Что, честно?
– Нет, нечестно. Еще бы не хватало в земной интернет лазить. Кать, ты что… ты правда со мной не полетишь?
– Подожди, но должна же я понять. Значит, вы эвакуируете, так? И перед каждым ставится выбор: только пять человек. Прости, но представь такую ситуацию: у меня здесь родители, брат, любимая подруга, которая во всех отношениях лучше меня, и двое детей. Мне, допустим, тридцать. Да, и еще собака, которую я не могу тут бросить. А ты можешь взять триста двадцать кило, как лифт. И что мне делать?
– Выбирать, – хмуро сказал Игорь. – Или оставаться.
– Да? А кто мне дал право решать, кому жить, кому умереть? Предполагается ведь, что я всех тут оставляю на смерть… так?
– Не факт. Далеко не факт.
– Но ты же почему-то улетаешь?
– Да. Потому что все серьезно.
– Ну и кто дал мне право? – повторила она.
– Я дал тебе право, – зло сказал он.
– А тебе кто его делегировал?
– Наблюдательный совет, – он достал из бумажника пластиковую карточку со странной голограммой: высокий узкий цилиндр с отводной трубкой наискось летел среди золотистых облаков. Больше всего это было похоже на водительские права. Никаких букв на карточке не было – была фотография Игоря с сильно вытянутым лицом и слегка выкаченными глазами. Вид на фото у него был идиотский.
– Ты там… такой? – после паузы спросила Катька.
– Я и здесь скоро буду такой, с тобой пообщавшись.
– Нет, а что… ведь ты же уже кого-то эвакуировал, верно?
– Было дело.
– Кого?
– Кать, не время ревновать совершенно.
– Да я не ревную, при чем тут вообще! Я хочу понять: они как, легко на это шли?
– Нелегко.
– Но шли?
– А там, знаешь, выхода не было. В Абхазии, например, в девяносто пятом году. Я все старался на юга, там немножко похоже… на наш климат. В Баку в восемьдесят девятом тоже было особо не до того… Самое смешное, конечно, когда вещи с собой берут. Жуткое количество. Там больше всего мучились даже не из-за людей, – мне все какие-то попадались довольно одинокие, не больше десяти ближайших родственников, – он кисло усмехнулся. – Очень мучились из-за нажитого. Вашим людям так трудно все достается! Это же аналог жизни. Они вроде как всю жизнь с собой берут, потому что больше-то от нее – никакого результата. Внутри – одни унижения, память таким набита, что Господь не приведи. Я одну семью забирал, они говорят: а можно диван? Этот диван как раз перед кризисом купили, с переплатой, столько туда вложили, жуть. А это у меня первая поездка была. Я их так обложил, до сих пор стыдно…
– Это сколько же тебе было? Четырнадцать? – быстро посчитала она в уме.
– Не совсем, мать, не совсем. У нас время немножко другое, я из-за всех этих перелетов подконсервировался. Ваш земной год примерно вдвое меньше нашего, мы там пока полный оборот сделаем – с ума сойдешь… Короче, это мне моих тридцать. А ваших шестьдесят.
– Ты такой старый? – не поверила она.
– Да молодой я, Господи. Я твой ровесник примерно. На сколько выгляжу, столько мне и есть. Я просто живу немножко дольше. Понимаешь? Опыт другой.
– Не понимаю. Возраст – это же и есть… сколько прожил…
– Ни фига подобного. Возраст – это насколько износился.
– Ну и как я буду жить… там? Сколько мне по-тамошнему?
– Двенадцать примерно, – он хихикнул. – Причем и по-здешнему, как мне иногда кажется, ты в этих пределах.
– Это почему? Потому что не бегу, задрав штаны, в эту твою тарелку?
– Да нет. Недоверие такое, знаешь… Детское. Ребенок почему ничему не верит? Он массу вопросов задает: а как это устроено? А как то? А почему у вас здесь не сходится? А борода у вас приклеенная или как? А взрослый человек уже понимает, что жизнь довольно иррациональна. И чем иррациональней, тем достоверней. Ему не надо спрашивать: а какая у тебя тарелка? А на чем она летает? А какое мое моральное право? Он просто понимает: вот у меня ситуация, мне надо решать, о причинах и моральных правах подумаем после. И делает взрослый выбор.
– Но его же не шантажируют, наверное. Ему же не говорят: либо ты летишь, либо я тоже останусь…
– Кать, я тебя люблю. Я взрослый человек и свой выбор сделал. Я буду с тобой там, где будешь ты.
– Интересно, – сказала Катька. Она почему-то успокоилась – наверное, потому, что рядом был действительно взрослый человек, готовый за нее решать. Это еще вопрос, поступим ли мы так, как нам советуют; но мы не безразличны, нами занимаются – уже неплохо. Ей-то всегда казалось, что Игорь безнадежный инфантил, за то и любила, потому, если честно, и не торопилась сбегать к нему; вот оно как все оборачивается. – А если у тебя там семья?
– У эвакуаторов, Катя, семьи не бывает. Мы, если женимся, становимся профнепригодны. Начинаем жизнью дорожить, все такое.
– Значит, некоторые так одной командировкой и ограничиваются? Встретил, полюбил, увез?
– Совершенно верно. Эвакуатор ошибается один раз. Я вот ошибся, теперь буду, видимо, простым наблюдателем. Турдын-коол. Хрен меня, женатого, выпустят с альфы.
– М-да, – сказала Катька. – Ну ладно. Очень мне жаль, что я не курю.
– Да, конечно. Очень было бы эффектно выпустить дым вертикально вверх, поцеловать меня напоследок и гордо уйти умирать.
– Вот видишь, я тебя уже раздражаю.
– Дура и есть.
– Сколько лететь-то? – буднично спросила Катька.
– Восемь ваших часов где-то.
Помолчали.
– А возможен… возможен такой вариант, что я не пройду испытание, сделаю неправильный выбор, и ты меня разлюбишь?
– Такой вариант невозможен. Я буду тебя любить всю жизнь.
Он сказал это очень спокойно, без всякого пафоса, как о деле давно решенном и потому не стоящем обсуждения.
– Так. А могу я, допустим, мужу рассказать про это? Ему же, вероятно, надо подготовиться? И вполне возможно, что он не полетит без своей матери, которую обожает?
– Итого минус еще одно место, – сказал Игорь.
– Она худая.
– Хоть дистрофичная. У нас, знаешь, тоже планета не резиновая.
– Но мне рассказать ему?
– Не знаю, извини. Я эвакуатор, а не турдын-коол. Турдын-коол делает прогнозы, дает рекомендации, у него четыре высших образования и зарплата в десять зверьков. А я эвакуатор, низшая ступень в иерархии, ниже только президент, потому что от него вообще никакой пользы.
– А зачем он вам тогда?
– Ну как… положено. Не с нас началось, не нами и кончится.
– Игорь, – сказала Катька, заглядывая ему в глаза. – Ну а вот… если бы ты? Если бы тебя так? Ты поехал бы или нет? Если у тебя десять близких, а взять можно пять?
– Я тебе, Катя, скажу жестокую вещь, – ответил он спокойно. – У хорошего человека не бывает много близких. Он понимает, что ваш мир вещь ненадежная, и старается не заводить лишней родни, которая была бы слишком от него зависима. Зависимые нужны людям дурным, слабым, боящимся остаться с собой наедине. Приличные люди одиноки, им нужны, как правило, три-четыре человека.
– Ну правильно, у нас же тут ад. А у вас дивный новый мир, там можно иметь полон дом родни…
– У нас и того меньше, – сказал он. – Мы люди нормальные, самодостаточные. Если кто влюбился сильно, как я сейчас, – уже смотрят косо. Надо уметь обходиться, не порабощать, не нагружать собой. Тоже этика.
– Значит, три-четыре, – повторила Катька.
– Ну, пять максимум. Один или двое – те, кто дал тебе жизнь. Один – кого ты сильно любишь. И еще один или двое – те, кому дал жизнь ты.
– Послушай! Давай отправим их всех, а сами останемся?! – Эта мысль только что пришла Катьке в голову. – Давай, ей-Богу! Это же шикарный вариант! Представляешь, все любимые в безопасности. Все души милых на высоких звездах. Как хорошо, что нечего терять! Зато как нам будет отлично вдвоем! – Она даже вскочила. – Представляешь, все накроется. Нас двое, у нас последняя ночь. Ну чудесно же! Или ты не хочешь умирать вместе со мной?
– А тарелку муж поведет? – спросил Игорь.
Катька сникла.
– А это… а на автопилоте как-нибудь нельзя?
– Как-нибудь нельзя. Кать, я тебе все условия обрисовал уже несколько раз. Если остаемся, то остаемся все. Если летим, то летим всемером: я, ты плюс пятеро по твоему выбору. Дочка не считается, она как бы часть тебя. Дальше думай, ты человек взрослый.