– Да ладно, – сказала Катька. – Кто теперь разберет. Неважно.
– Убьют меня здесь, – тоскливо сказала чеченка.
– Не убьют, – утешила Катька.
– Что ты знаешь? Ваши люди как звери, хуже зверя!
– Ваши-то больно добрые, – неодобрительно произнесла бабушка.
– Ты меня до центра довези, там высади, – по-хозяйски сказала чеченка, адресуясь непосредственно к Боре.
– Я тебя повезу, куда мне вот она скажет, – неодобрительно ответил дядя Боря. – Я их везу, вот им и решать. А ты не командуй давай.
– Мы поедем потом через центр, – примирительно сказала Катька. – Я только домой заеду, и сразу. Скажи, а ты не хочешь вообще уехать отсюда?
– Нечего ее брать, – сказал дядя Боря. – Тоже небось без документов.
– У меня есть документ, на, смотри! – Чеченка достала паспорт и помахала перед Катькой. – Регистрация есть, все есть!
– Да это вам делают, – неопределенно заметил дядя Боря. – А ты, Катерина, ее все-таки не бери. Чую, тут не то что-то.
– Куда брать? – Майнат даже подпрыгнула на сиденье. – Меня нельзя брать! Я никуда из Москвы не поеду!
– Вот и не езди, – сказала бабушка.
– Ой, ну что вы все, честное слово… – сказала Катька и осеклась. Москва горела.
Дождь к вечеру перестал, и в ранней ноябрьской темноте ближе к центру то тут, то там озарялись красными отблесками угрюмые дома. Желтых, уютных окон почти не было, но темные стекла тут и там вспыхивали алым: покидаемый город горел, как перед нашествием Наполеона. Пронеслась, ревя сиреной, одинокая пожарная машина – и все опять затихло. Вдруг пламя вырвалось из ближайшего дома, словно до поры огонь еще чего-то стеснялся – но вдруг получил тайный знак, что бояться больше нечего и можно резвиться безнаказанно. Дом мгновенно утонул в пламени, со звоном лопнули стекла, послышался грозный гул.
– Быстрее надо, – сказал дядя Боря и поехал быстрее. – А то действительно, прямо как догоняет кто.
На их улице все было пока спокойно, и даже светилось несколько окон в роскошном доме напротив. Дом состоял из шести башен, соединенных надземными коридорами, и принаждежал Государственной Думе, даже теперь о чем-то себе думавшей, наверное.
– Подождите в машине, – сказала Катька. – Майнат, ты же никуда не спешишь?
– А? – спросила Майнат. Она пребывала в угрюмой задумчивости.
– Не спешишь, говорю, никуда?
– А? Нет.
– Ну, я быстро. Сейчас, дядь Борь, только мужа моего захватим. Я тебе и денег вынесу.
– Да на что мне теперь деньги, – спокойно сказал дядя Боря. – Летим так летим. Только у меня загранпаспорта нету.
– Не надо нам загранпаспорта, – в сотый раз повторила Катька. – Подождите, сейчас спущусь.
Лифт не работал. Правильно. Она стремительно взбежала на свой шестой этаж. Слава Богу, они были дома, никуда не сбежали и ждали. Подуша смотрела телевизор. Показывали мультфильмы Сутеева, и позднеимперские зайчики и белочки выглядели такими же несчастными и беззащитными, как те, под дождем, в Сухиничах.
– Мать не поедет, – сказал Сереженька тихо и грустно, как человек, переживший сильное нервное потрясение.
– Почему?
– Она уже уехала. С другим человеком.
– Куда?!
– В Штаты. Ее увозит какой-то секретный мужик, с которым у нее, оказывается, роман.
– И ты не знал?!
– Ага. Представляешь, не хотела травмировать.
– Черт-те что. Какой хоть мужик?
– Я не знаю. Она нас не знакомила. Говорит, что военный летчик. Предлагала лететь с ней, но я сказал, что без тебя никуда не поеду.
– Спасибо, – сказала Катька. – Это благородно.
Черт бы драл его благородство. Пусть бы оставил Подушу и летел на все четыре стороны.
– Ты представляешь? – спросил Сереженька. – Сказала, что имеет наконец право на свою жизнь, а до этого заедала мою, но теперь избавляет меня от себя. Я говорю – мать, давай вместе в Германию, у Катьки есть возможность. Все, как ты сказала. А она – нет, я в Штаты, ты ко мне приедешь потом. Я не могу больше висеть у тебя на шее. Так и сказала. Представляешь? Значит, она все время думала, что она мне в тягость.
– Может, ты сам себя так вел?
– Ну Кать, ну правда! Когда я себя так вел?
– Не знаю. Орал ты на нее все-таки порядочно.
– Господи, ну мало ли на кого я орал! На тебя, на нее… Я же от боли орал, пойми. У меня тоже жизнь была не очень сахарная.
– Конечно, кто спорит.
– Они сегодня утром должны были улететь. Ты понимаешь? У нее уже год была, оказывается, вторая жизнь, а я ничего не знал. Ужас, да? Я думал, у меня ближе никого нет. – Он смутился и исправился. – Ты, Подуша и она. И теперь такой оборот. Ну с ума сойти, да?
– Да ничего не сойти. Она нестарая женщина, у нее может быть своя жизнь.
– А меня, значит, она бросает?
– Сереж, ты взрослый мужик. Опомнись, у тебя свой ребенок. Может она наконец отпустить тебя в свободное плавание?
– Ты ее с самого начала ненавидела, – тихо сказал Сереженька.
– Ладно, думай так, если тебе больше нравится. Собирайся, у нас мало времени.
– Подожди. А как мы полетим? Нужны документы на Подушу, полис медицинский, вещи все для нее…
– Ты еще не собрал вещи?!
– Я собрал, но я думал, тебе видней… ты мать все-таки…
– Сережа! – заорала Катька. – Понимаешь ты или нет, через два часа мы должны выехать из Москвы! Ты вообще сделал что-нибудь или нет, черт, дьявол, или сидел тут в прострации, переживая приступ второго рождения! Где чемодан?!
– Вот, – он показал раскрытый чемодан, из пасти которого торчали подушины колготки и свитерки, в полном беспорядке.
– Ладно, собирай все, что нужно тебе. Много не бери, у нас там мало места.
– Ты можешь мне наконец сказать, куда мы летим?
– Мы летим в Германию, к моим родителям, брат устроил меня на чартерный рейс. Сережа, все надо делать очень быстро! – От отчаяния она затопала на него ногами.
Он принялся вяло вытаскивать из шкафа свои вещи и складывать их в гигантский рюкзак, с которым хаживал в свои любимые походы.
– Пиджак тебе там не понадобится! – заорала Катька. – И костюм не понадобится! Бери теплые вещи, сапоги, носки, только для дороги, остальное купим!
Он так же вяло стал вешать пиджак обратно в шкаф, потом туда же костюм, костюм свалился, он подобрал и тщательно стал его цеплять обратно на вешалку… Катька перестала обращать на него внимание, пошвыряла в чемодан все подушины вещи (Подуша цеплялась за ноги, прижималась, пищала: «Мама! Куда мы едем?» – «К бабушке». – «В Блянск?» – «В Германию. Брянская бабушка внизу, в машине». – «Мама! А Гемания далеко?» – «Близко, очень близко»).
– Документы взял?
– А какие нужны?
– Все! – рявкнула она. – Загранпаспорта, просто паспорта, медкарта на Польку! Там проверки на каждом шагу!
– В Германии?
– У нас на МКАДе! Мой паспорт не ищи, он у меня. Все, только бутылку воды Польке возьми. И пошли быстрей. Да не из-под крана, Сережа! У нас что, кипяченой нет?
– Нет.
– Ну, набирай из-под крана, черт с тобой. Ты сам не мог об этом подумать?
– Я думал, купим…
– Где, что ты сейчас купишь?! Ты в магазины заходил сегодня?!
– Нет… У нее со вчерашнего дня еще остались йогурты, пудинг я вчера достал тоже…
– Клади к себе пудинг… а, черт, раздавится. Ладно. Все, выходи.
– Подожди. Надо же запереть.
– Ну, запирай.
На улице почему-то стало жарко. Это мне жарко, наверное, подумала Катька. Она тащила за собой кое-как одетую Подушу, вцепившуюся в ее правую руку, а левой волокла тяжелый чемодан на колесиках. Чемодан был старый и ехал с трудом – колесики заедали.
– Сюда, в машину.
– Народу-то почти нет никого, – сказал дядя Боря.
– Правильно, уезжают, – сказала Катька. – Давай, Сережа, садись. Бабушку ты знаешь, это дядя Боря, шофер, это Майнат, моя подруга, чеченка, а это мальчик из Брянска, он не говорит, мы его берем с собой по гуманитарному обмену. – Как, с чего она придумала этот гуманитарный обмен – и какая гуманитарная организация могла бы в обреченную Москву прислать немецкого мальчика в обмен на русского дауна, – Катька и сама бы не взялась объяснить, но муж проглотил эту информацию, не поперхнувшись.