Это то, чего не учел Иуда.Это то, чему не учил Дада.Чудо вступает там, где помимо чудаНе спасет никто, ничто, никогда.
А если ты в бездну шагнул и не воспарил,Вошел в огонь, и огонь тебя опалил,Ринулся в чащу, а там берлога,Шел на медведя, а их там шесть, —Это почерк дьявола, а не Бога,Это дьявол под маской БогаОтнимает надежду там, где надежда есть.
Да, завидую – ты можешь на него облокотиться,Опереться, положиться, встать под сень.Ибо он твое спасенье, как окоп для пехотинца,Как кинжал для кахетинца, как постельДля усталого скитальца, как непалка для непальца,Как для путника в чащобе тайный знак.Да, завидую, мой ангел. Извини мое нахальство.Я и сам бы так хотел, но все никак.
Для меня же ты окопа не увидишь, как ни щурься.Редкий лес, пустое поле, голый лед.Ибо мне он не опора, извини мое кощунство,А скорее, я боюсь, наоборот.Мне никто не даст гарантий, даже если бы воскреслиВсе святые, коим имя легион.Это я его последняя надежда, ибо еслиЯ обрушусь, то обрушится и он.Ты умеешь видеть стену, я умею – только бездну,Обступившую меня по рубежу.Это он навек исчезнет, если я навек исчезнуИли даже если что не так скажу.
Кто из нас сидит в окопе, кто танцует на прицеле —Не подскажет никакое колдовство.Хорошо тебе, и плохо мне, держащемуся еле,А ему боюсь и думать каково.
Озирая котел, в котором ты сам не варишься, презирая клятвы, которые мы даем, – не тверди мне, агностик, что ты во всем сомневаешься. Или нет, тверди – добавляя: «во всем твоем». Ибо есть твое – вопреки утвержденью строгому, что любая вера тобою остранена. Есть твое, и мне даже страшно глядеть в ту сторону – до того скупа и безводна та сторона. Где уж мне до упорства черствого, каменистого, хоть надень я мундир и ремнями перетянись. Есть твое, и в него ты веришь настолько истово, что любой аскет пред тобою релятивист. Ход туда мне закрыт. Дрожа, наблюдаю издали: кабала словес, ползучая каббала, лабиринты, пески, а меж ними такие идолы, что игрушками кажутся все мои купола.
Не тверди, обнимаясь с тартусцами и с вЕнцами, рассыпая мелкие искры, как метеор, – что с таких, как я, начинаются все Освенцимы, ибо всякая твердая вера – уже террор. Как я знаю всю твою зыбкость, перетекание, разрушенье границ – соблазн его так влекущ! Есть твоя вертикаль, и она еще вертикальнее, но скрывает ее туман, оплетает плющ. Я боюсь плюща – хоть растенье, в общем, красивейшее. Так узорчат лист, так слаба курчавая плеть – но за слабостью этой темнеет такая силища, что и дубу, и грабу опасно туда смотреть.
Но хоть все пески, всю пустыню словами вымости, завали цветами, чей многоцветен пир, – не тверди, не пой мне о щедрой твоей терпимости и о том, как в сравнении с нею я нетерпим! О, ты терпишь всех, как терпит белая бестия ундерменша в коросте, прикованного к ярму. Я терплю этот мир иначе – как терпят бедствие. Извини, что я иногда нетерпим к нему.
Я не все говорю, не всему раздаю названия, вообще не стремлюсь заглядывать за края – ибо есть зазор спасительного незнания, что тебе и мне оставляет вера моя. В небесах случаются краски, которых в мире нет, – немучительная любовь и нестыдный стыд. Твой пустынный Бог никогда меня не помилует, – мой цветущий тебя простит и меня простит.
– На, – сказал генерал, снимая «Командирские». – Хочешь – носи, хочешь – пропей.
М. Веллер
Не всемощный, в силе и славе, творец миров,Что избрал евреев и сам еврей,Не глухой к раскаяньям пастырь своих коров,Кучевых и перистых, – а скорейПолевой командир, небрит или бородат,Перевязан наспех и полусед.Мне приятно думать, что я не раб его, а солдат.Может быть, сержант, почему бы нет.
О, не тот, что нашими трупами путь мостит,И в окоп, естественно, ни ногой,Держиморда, фанат муштры, позабывший стыдИ врага не видевший, – а другой,Командир, давно понимающий всю тщетуГекатомб, но сражающийся вотще,У которого и больные все на счету,Потому что много ли нас вообще?
Я не вижу его верховным, как ни крути.Генеральный штаб не настолько прост.Полагаю, над ним не менее десятиКомандиров, от чьих генеральских звездТяжелеет небо, глядящее на МосквуКак на свой испытательный полигон.До победы нашей я точно не доживу —И боюсь сказать, доживет ли он.
Вот тебе и ответ, как он терпит язвы земли,Не спасает детей, не мстит палачу.Авиации нет, снаряды не подвезли,А про связь и снабжение я молчу.Наши танки быстры, поем, и крепка броня,Отче наш, который на небесех!В общем, чудо и то, что с бойцами вроде меняПотеряли еще не все и не всех.
Всемогущий? – о нет. Орудья – на смех врагу.Спим в окопах – в окрестностях нет жилья.Всемогущий может не больше, чем я могу.«Где он был?» – Да, собственно, где и я.Позабыл сказать: поощрений опять же нет.Ни чинов, ни медалей он не дает.Иногда подарит – кому огниво, кому кисет.Скажем, мне достались часы «Полет».
А чего, хорошая вещь, обижаться грех.Двадцать пять камней, музыкальный звон.Потому я и чувствую время острее всех —Иногда, похоже, острей, чем он.Незаметные в шуме, слышные в тишине,Отбивают полдень и будят в шесть,Днем и ночью напоминая мне:Времени мало, но время есть.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ ДНЕВНОГО СНА
В удушливом полдне, когда ни гу-гуВ цветущем лугу и заросшем логу,И, еле качая тяжелые воды,Река изогнулась в тугую дугуИ вяло колышет лиловые сводыКлубящейся тучи на том берегу, —СГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ.Я слышу их рост и уснуть не могу.
Как темные мысли клубятся в мозгу,Как в пыльные орды, в живую пургуСбивают гонимые страхом народы, —В безмолвии августа, в душном стогу,В теплице безветренной влажной погодыСГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ.Я вижу их мощь и дышать не могу.
Один изгаляется в узком кругу,Взахлеб допивая остатки свободы,Другой проклинает недавние годы,А третий бежит, норовя на бегуЕще и поставить подножку врагу, —Хотя их обоих накроют отходы,Осколки руды и обломки породы.На всем горизонте, на каждом шагуСГУЩАЮТСЯ СИЛЫ НЕЯСНОЙ ПРИРОДЫ.Я знаю, какой, но сказать не могу.
Но в это же время, над той же рекой,В лиловом дыму вымывая проходы,В ответ собираются силы такой,Такой недвусмысленно ясной природы,Что я ощущаю мгновенный покой.
Уже различая друг друга в тумане,Они проплывают над лесом травы.Имело бы смысл собираться заране,Но первыми мы не умеем, увы.
И я засыпаю, почти замурлыкав,В потоке родных переливов и бликовПлывя в грозовую, уютную тьму.У тех, кто клубится в лиловом дыму,Всегда бесконечное множество ликов,А мы остаемся верны одному.
Неясно, каков у них вождь и отец,Неясно, чего они будут хотеть,Неясно, насколько все это опасноИ сколько осталось до судного дня,И как это будет, мне тоже неясно.Чем кончится – ясно, и хватит с меня.
Серым мартом, промозглым апрелем,Миновав турникеты у врат,Я сошел бы московским ОрфеемВ кольцевой концентрический ад,
Где влачатся, с рожденья усталы,Позабывшие, в чем их вина,Персефоны, Сизифы, ТанталыИз Медведкова и Люблина, —
И в последнем вагоне состава,Что с гуденьем вползает в дыру,Поглядевши налево-направо,Я увижу тебя – и замру.
Прошептав машинально «Неужто?»И заранее зная ответ,Я протиснусь к тебе, потому чтоУ теней самолюбия нет.
Принимать горделивую позуНе пристало спустившимся в ад.Если честно, я даже не помню,Кто из нас перед кем виноват.