И когда твои хмурые бровиОт обиды сомкнутся в черту, —Как Тиресий от жертвенной крови,Речь и память я вновь обрету.
Даже страшно мне будет, какаяЗолотая, как блик на волне,Перекатываясь и сверкая,Жизнь лавиной вернется ко мне.
Я оглохну под этим напоромИ не сразу в сознанье приду,Устыдившись обличья, в которомБез тебя пресмыкался в аду,
И забьется душа моя птичья,И, выпрастываясь из тенет,Дорастет до былого величья —Вот тогда-то как раз и рванет.
Ведь когда мы при жизни встречались,То, бывало, на целый кварталБуря выла, деревья качались,Бельевой такелаж трепетал.
Шум дворов, разошедшийся Шуман,Дранг-унд-штурмом врывался в дома —То есть видя, каким он задуман,Мир сходил на секунду с ума.
Что там люди? Какой-нибудь атом,Увидавши себя в чертежеИ сравнивши его с результатом,Двадцать раз бы взорвался уже.
Мир тебе, неразумный чеченец,С заготовленной парою фразУлетающий в рай подбоченясь:Не присваивай. Все из-за нас.
…Так я брежу в дрожащем вагоне,Припадая к бутылке вина,Поздним вечером, на перегонеОт Кузнецкого до Ногина.
Эмиссар за спиною маячит,В чемоданчике прячет чуму…Только равный убьет меня, значит?Вот теперь я равняюсь чему.
Остается просить у Вселенной,Замирая оглохшей душой,Если смерти – то лучше мгновенной,Если раны – то пусть небольшой.
Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу понять я. Но допустим, что я отрекся от моего труда и нашел себе другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, что я вам враг, буду низко кланяться всем прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе жизнь мы никак не можем.
Хорошо, говорю. Хорошо, говорю я им. Поднимаю лапки, нет разговору. Но допустим, я буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь в щелку, в нору, стану тише воды и ниже травы, как рак. Превращусь в тритона, в пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная сдача и смерть, ты понял?
Хорошо, говорю. Хорошо же, я им шепчу. Все уже повисло на паутинке. Но допустим, я сдамся, допустим, я сам себя растопчу, но допустим, я вычищу вам ботинки! Ради собственных ваших женщин, детей, стариков, калек: что вам проку во мне, уроде, юроде?
Нет, они говорят. Без отсрочек, враз и навек. Чтоб таких, как ты, вообще не стало в природе.
Ну так что же, я говорю. Ну так что же-с, я в ответ говорю. О как много попыток, как мало проку-с. Это значит, придется мне вам и вашему королю в сотый раз показывать этот фокус. Запускать во вселенную мелкую крошку из ваших тел, низводить вас до статуса звездной пыли. То есть можно подумать, что мне приятно. Я не хотел, но не я виноват, что вы все забыли! Раз-два-три. Посчитать расстояние по прямой. Небольшая вспышка в точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, как надоело.
Я знал, что меня приведутНа тот окончательный суд,Где все зарыдают, и всё оправдают,И все с полувзгляда поймут.И как же, позвольте спросить,Он сможет меня не простить,Чего ему боле в холодной юдоли,Где лук-то непросто растить?Ведь должен же кто-то, хоть Бог,Отбросив возвышенный слог,Тепло и отрадно сказать мне: «Да ладно,Ты просто иначе не мог!» —И, к уху склонясь моему,Промолвить: «Уж я-то пойму!».Вот так мне казалось; и как оказалось —Казалось не мне одному.
…Теперь на процессе своемСтоим почему-то втроем:Направо ворота, налево гаррота,А сзади лежит водоем.
И праведник молвил: «Господь,Я долго смирял свою плоть,Мой ум упирался, но ты постарался —И смог я его побороть.Я роздал именье и дом,Построенный тяжким трудом, —Не чувствуя срама, я гордо и прямоСтою перед Вышним судом».
Он смотрит куда-то туда,Где движется туч череда,И с полупоклоном рассеянным тономЕму отвечает: «Да-да».
И рядом стоящий чувакСказал приблизительно так:«Ты глуп, примитивен, ты был мне противен,Я был твой сознательный враг.Не просто озлобленный гном,Которому в радость погром, —О, я был поэтом, о, я был эстетом,О, я был ужасным говном!Я ждал, что для всех моих делПоложишь ты некий предел, —Но, словно радея о благе злодея,Ты, кажется, недоглядел.Я гордо стою у чертыНа фоне людской мелкоты:Доволен и славен, я был тебе равен —А может, и выше, чем ты!».
Он смотрит туда, в вышину,Слегка поправляет лунуЛевее Сатурна – и как-то дежурно«Ну-ну, – отвечает, – ну-ну».
Меж тем все темней синеваВсе легче моя голова.Пришла моя очередь себя опорочивать,А я забываю слова.Среди мирового враньяЛишь им и доверился я,Но вижу теперь я, что все это перья,Клочки, лоскутки, чешуя.Теперь из моей головыОни вылетают, мертвы,Мой спич и не начат, а что-либо значитОдно только слово «увы».
Всю жизнь не умея решить,Подвижничать или грешить, —Я выбрал в итоге томиться о Боге,А также немножечко шить;И вот я кроил, вышивал,Не праздновал, а выживал,Смотрел свысока на фанатов стакана,На выскочек и вышибал —И что у меня позади?Да Господи не приведи:Из двух миллионов моральных законовЯ выполнил лишь «Не кради».За мной, о верховный ГУИН,Так много осталось руин,Как будто я киллер по прозвищу Триллер,Чьей пищею был кокаин.И все это ради того,Что так безнадежно мертво —Всё выползни, слизни, осколки от жизни,Которой живет большинство;И хроникой этих потерьЯ мнил оправдаться теперь?Прости меня, Боже, и дай мне по роже —Я этого стою, поверь.
Он смотрит рассеянно вдаль,Я, кажется, вижу печальВ глазах его цвета усталого лета —Хорошая строчка, и жаль,Что некому мне, старику,Поведать такую строку;Он смотрит – и скоро взамен приговора«Ку-ку», произносит, «ку-ку».
И мы остаемся втроемВ неведенье полном своем;Нам стыдно, слюнтяям, что мы отвлекаем,Подумать ему не даем,Но праведник дышит тяжкОИ шепчет ему на ушко:«Ну ладно, понятно, хотя неприятно,Но Господи, дальше-то что?!».
И он, подавляя смешок,Как если б морской гребешокСпросил его «Боже, а дальше-то что же?» —«Да что? – говорит. – На горшок».
И вот мы сидим на горшках,Навек друг у друга в дружках;Зима наступает, детсад утопаетВ гирляндах, игрушках, флажках.Мой ум заполняет не то,Что прожито и отжито,А девочка Маша, и манная каша,И что-то еще из Барто,Но я успеваю вместить,Что он и не мог не простить —И этого, справа, по имени Слава,Что всех собирался крестить,И этого тоже козла,Эстета грошового зла,Сидящего слева, по имени Сева,И третьего – кто он? Не зна…Он всех нас простит без затей,Но так, как прощают детей,Чьи ссоры (при взгляде серьезного дяди)Пустого ореха пустей.
Но краем сознанья держасьЗа некую тайную связь,Без коей я точно подох бы досрочноИ был совершенная мразь, —Уставясь в окно, в полумрак,Где бегает радостно такТолпа молодежи, – я думаю: «Боже!А надо-то было-то как?»
Он смотрит рассеянно вбок,И взор его так же глубок,Как тьма океана; но грустно и странно,Как будто он вовсе не Бог,Он мне отвечает: «Вот так,Вот так вот», – и делает знак,Но этого знака среди полумракаУже мне не видно никак.Он что-то еще говорит,И каждое слово горит,Как уголь заката; шумит, как регата,Когда над волною парит,И плещет, как ветка в грозу,И пахнет, как стог на возу —Вот так: бобэоби… но нет, вивиэре…Потом моонзу, моонзу!