Но если она опустилась перед ним на колени, потому что боготворила его, тогда все его усилия напрасны. Все его труды – богохульство. Если он не один из них, если не такой же человек, все его поступки бессмысленны. Если он не один из них и, следовательно, не с ними, то все, что он им предлагал, есть всего лишь прах. Если он не с ними, а над ними, значит, они его использовали, чтобы добраться до некой сути, на что сами больше не надеялись.
В таком случае они немногим лучше вампиров, а он – их желанная жертва.
Его тело вздрагивало, дергалось, сотрясалось. Он безутешно рыдал. Был раздавлен. Сломленный человек или поверженный идол? Какая разница? Он был расколот на куски, и некому было их собрать воедино. Ведь Джудит его оставила.
Наутро Джошуа проснулся совсем больным. Пораженная и смущенная взрывом собственной ярости, Джудит вспомнила, что как бы часто ни видела его до смерти уставшим, нездоровым – еще ни разу. Когда к середине ночи гнев ее утих, она поняла, что ею роковым образом овладели силы, которых она не понимала и которые ей не нравились. Иначе бы она так не разозлилась. Ей пришло в голову, что до такого состояния ее довело осознание того, что этот созданный ею кукольный король, плод ее воображения, забирает слишком много власти, чего она вовсе не планировала и не собиралась ему позволить.
Царящий в комнате холод проник в нее и потушил гнев, и тогда ей стала очевидна ее ошибка. Ее встревожило не то, что Джошуа стал отнимать у нее власть, которую она не хотела отдавать. Встревожило другое: ей стало казаться, будто она сама наделена властью, а он дал ей понять: все, что в нем заложено, отнюдь не ее заслуга. Та, кто привела короля на трон, им и уничтожена. Башни рухнули, крепости пали. В его сознании. В ее сознании.
Как исправить то, что она испортила? Джудит не знала, потому что даже не могла оценить урон. Да и предмет оказался не таков, какой она могла обсуждать с ним в безопасных рамках холодного здравого смысла и логики. У него не было ни того ни другого. Он даже не понял бы, почему она извиняется.
Впервые в жизни доктор Кэрриол испугалась, что ее ошибку не исправить, по крайней мере ей самой.
Мать Джошуа вползла на завтрак как-то бочком, словно робкий краб. Взглянула в лицо Кэрриол и охнула, посмотрела на сына, вздрогнула и запричитала. Кэрриол одним взглядом заставила ее замолчать и опустить глаза.
– Джошуа, вы сегодня неважно выглядите. – Голос Джудит звучал спокойно и решительно. – Вам лучше не ходить. Воспользуйтесь машиной.
– Пойду пешком. – Он говорил с таким трудом, будто не мог разлепить губ. – Пойду. Я должен ходить.
И пошел. Он выглядел настолько больным, что мать, садясь в машину, не пыталась сдержать слез, и они бежали по ее щекам. Джошуа разговаривал с людьми, советовал, выслушивал, успокаивал и шел дальше. В зале ратуши обсуждал со слушателями множество разных тем, но только не Бога, а когда его спрашивали, уклонялся от прямого ответа. Или говорил как можно короче, объясняя это тем, что ему еще надо во многом разобраться самому. Услышав это, Кэрриол вся сжалась – она изо всех сил, всем сердцем, всей душой пожалела, что не может перевести стрелки часов назад. Она кляла свою глупость и несдержанность – не ожидала от себя такой слабости характера. Нет, в Су-Фолсе перемены в Джошуа не заметили, ведь никто из здешних жителей его раньше не видел. А он, даже больной и раздавленный, обладал огромной непонятной силой духа. Те немногие, оставшиеся зимой 2032–2033 года в Су-Фолсе, не способны были понять, какая пропасть разделяет прежнего искрометного Кристиана и теперешнего, держащегося на одной железной воле.
Путешествие продолжалось: Северная Дакота, Небраска, Колорадо, Вайоминг, Монтана, Айдахо, Юта. Кристиан ходил по промерзшим насквозь городам, словно от этого зависела его жизнь.
Но духовная, живительная сила, таившаяся в самой глубине его сущности и дававшая ему тепло, иссякла, как только Джудит Кэрриол разомкнула его душу. А с этой новой неумолимо-заледеневшей душой стало распадаться и тело. Оно болело. Оно зудело. Потрескалось. Гноило. Кровоточило. С каждой неделей появлялись все новые внешние признаки внутреннего разлада. Он никому об этом не говорил и не требовал медицинской помощи. Вечером, как и днем, ел совсем немного, падал, как подкошенный, на кровать, закрывал глаза и убеждал себя, что спит.
В Шайенне Джошуа упал в обморок, и прошло немало времени, прежде чем он пришел в себя. Нет, нет, ничего серьезного не произошло – накатила временная слабость и все.