Но какая же тоска! Какая горечь на душе.
Ни Билли, ни Кэрриол, ни мать не могли умолить, уговорить, убедить или даже заставить его прекратить саморазрушение – он их не слышал. Отстранился от них и всех внешних признаков того, кто он и что он. Джудит догадывалась, что он даже не знал о предстоящем Марше тысячелетия, потому что никак не реагировал и не проявлял интереса, когда о нем говорили. Превратился в автомат, который ходит и говорит.
Теперь Джошуа постоянно вспоминал, что смертен. Все чаще твердил, что он всего лишь человек, отнюдь не лучший из рода людского, и ему тоже предстоит покинуть этот мир.
– Я человек! – кричал он каждому, кто был готов его слушать, и лихорадочно вглядывался в глаза собеседника: верят ли ему? А если подозревал, что на него смотрят как на Бога, обрушивал на них странные проповеди, в которых круг за кругом, сжимая кольцо натиска, убеждал, что он такой же человек, как они. Но те, кто его слушал, ничего не слышали. Им достаточно было на него смотреть.
Кристиан шел, и люди шли вместе с ним, не понимая, с каким трудом ему даются переходы. Не понимая, как тяжела ноша ответственности, которую они возложили на него. Как ему вбить в их головы, что он лишь человек и не может творить чудеса: исцелять от рака, воскрешать из мертвых? Не может ничего! Ничего! Ничего!
Так что иди, Джошуа Кристиан! Сдерживай слезы – пусть никто не догадается, что ты страдаешь. Пусть не знают, каково тебе. Разве это предел человеческого горя? Или до дна еще далеко? Вперед! Вперед! Им что-то нужно. И ты, несчастный человечишка – единственное, что они сумели найти. Ужасно! Неужели им не ясно, что ты такой же, как они? Человек! Пустышка, желе. Мелюзга. Забавно! Сколько еще найдется эпитетов? Сколько угодно!
Он ходил, чтобы хоть что-нибудь делать. Чтобы не сознавать боль. Чтобы боль перетекала из одной части тела в другую. Так было легче, намного легче, чем терпеть ее в одиночку в каком-нибудь темном, никуда не передвигающемся месте. Темном неподвижном вместилище его души. Но главной трагедией Джошуа Кристиана было то, что никто не замечал, насколько окрепла его человеческая природа, затмевая собой даже все усиливающееся безумие. Он все больше становился человеком, и только человеком.
XI
В Тусоне они оказались в начале мая, когда горы искрились снегом и воздух был еще свеж. Джудит Кэрриол попыталась поговорить с Кристианом о Марше тысячелетия.
Его настроение стало улучшаться после того, как они оказались в Аризоне, где было, конечно, намного холоднее, чем раньше, но все-таки настолько приятно, что все туже стягивающиеся путы его сознания не устояли. Кэрриол уговорила его прокатиться на машине и посмотреть парк, разбитый между городской окраиной и местом переселения группы А.
Парк был не слишком ухоженным, но со вкусом разбросанные тут и там рощицы серебристых берез, куртины цветущего миндаля, магнолий и азалий смотрелись очень красиво. Березы зеленели нежным бледным пушком, азалии захватили склоны японской мозаикой цветов, магнолии пестрели красным, белым и приглушенно лиловым, миндаль окутался шапками белых цветов, нарциссы устроили на земле такое самовлюбленное буйство, что посрамили бы сады Кембриджа.
– Посидите со мной. – Джудит похлопала по нагретой солнцем деревянной скамье.
Но Джошуа был слишком очарован, бродил туда-сюда, зажав меж ладоней цветок магнолии, восхищался тем, как засохшая береза приютила глицинию и гроздья лиловых соцветий слегка покачивались на ветру.
Но вскоре ему потребовалось разделить восторг с чутким, отзывчивым человеческим существом. Он подошел к скамье и, глубоко вздохнув, сел.
– Восхитительно! – Его раскинутые руки словно принимали в объятия все окружающее. – Джудит, как я скучал по Коннектикуту! По всем временам года, но особенно по весне. Коннектикут весной бесподобен. Кизил на холме Гринфилд под огромными золотистыми буками, плакучие вишни, сливы, яблони в цвету – да, в них чувствуется вечность. Гимн возвращению солнца, идеальная увертюра лету. Мне все это снится!
– Ну а почему бы не остаться здесь на это время?
Лицо Кристиана потухло.
– Надо идти.
– Президент предпочел бы, чтобы вы отдохнули до осени, Джошуа. Время отпускное, неподходящее для дел. Вы твердите, что вы только человек. Человек должен отдыхать. Вы же не отдыхали почти восемь месяцев.
– Так долго?
– Да, так долго.
– Когда отдыхать? Предстоит еще очень много сделать.
«Джудит, осторожнее, придержи коней. Сейчас необходимо подобрать нужные и точные слова. Но откуда в наши дни взять нужные и точные слова для Джошуа?»