Кэрриол не понимала, как он умудряется двигаться, но он шел. Она каждый вечер врачевала его разрушавшееся тело. А мать пришивала очередную шелковую пижамную подкладку к брюкам, которые он надевал на следующий день. Каждый вечер родственники старались сохранить бодрость, когда ревностная охранница их старшего брата уводила его от них. Если бы они знали, что все ее помыслы были только о том, чтобы они не догадались, в каком состоянии находился Джошуа!
Сам Кристиан после Нью-Брансуика ни о чем не думал. Боль прекратилась в Нью-Йорке, раздумья – в Нью-Брансуике. Движение закончится в Вашингтоне.
Что-то сломалось в его мозгу. Но осознание происходящего не ушло, ведь он прекрасно понимал, что оказался в предместье Вашингтона, носящем название «Зеленый пояс». Здесь он остановился на последний ночлег. И подвел свою охранницу – расслабился так, будто уже добрался до берегов Потомака. Он не пошел в закуток, где находилась его ванна с пузырьками и стояла кровать. Вместо этого расположился с родными в главном отделении палатки – разговаривал и смеялся, как прежде. Не ограничился миской супа, а хорошо поужинал в кругу семьи: ел тушеное мясо с картофельным пюре и фасолью и завершил трапезу кофе с коньяком.
Ему было отчаянно больно. Кэрриол приобрела достаточно опыта, чтобы не пропустить очевидные признаки его страданий: глаза смотрели не на лица, а куда-то между людьми и стеной, мускулы сводила судорога, когда он совершал неосторожные движения, кожа на щеках и на носу безжизненно поблекла, временами он заговаривался.
В конце концов Джудит пришлось попросить его принять ванну и лечь в постель, и он охотно согласился. Но как только она включила подачу воздуха в воду и плотно задернула шторку у входа, он бросился в туалет, который она устроила здесь после Нью-Брансуика. Его тошнило, пока не опустел желудок, и рвать было больше нечем. Тошнило болезненно, страшно, конвульсии, проходя по икрам согнутых в коленях ног, сотрясали все тело. Джошуа не тронулся с места, пока не убедился, что приступ прошел, и только после этого разрешил довести себя до кровати. Сел на край и, тяжело дыша, сгорбился; измученное, потухшее лицо приобрело оттенок черного перламутра.
Объяснения и упреки, обвинения и оправдания остались в прошлом – все это было забыто после Нью-Брансуика. С тех пор Кэрриол и Кристиан успели сблизиться, связанные узами боли и страданий и намерением сохранить его тайну от остального мира любой ценой. Джудит превратилась в его служанку, его сиделку. Была единственным свидетелем продолжения его борьбы и единственным человеком, кто понимал, насколько хрупко это существо по имени Джошуа Кристиан.
Она прижала его голову к своему животу, а он силился вобрать в легкие немного воздуха. А когда ему стало легче, протерла губкой лицо и руки и держала кружку и тазик, пока он полоскал рот. Все это происходило в молчании. В согласии друг с другом.
Лишь после того, как были смазаны раны и он облачился в чистую шелковую пижаму, Джошуа тихо, медленно, невнятно заговорил:
– Завтра я пойду. – Это все, что он сказал. Больше ничего не сумел добавить – слишком сильно дрожал. Губы его посинели.
– Сможете заснуть? – спросила Джудит.
На его лице мелькнуло подобие улыбки. Он кивнул и тотчас закрыл глаза. Кэрриол сидела рядом и не отводила от него взгляда до тех пор, пока не убедилась, что он на самом деле спит. Затем поднялась и на цыпочках вышла позвонить Гарольду Магнусу.
Тот, наконец, освободившись от ссылки в Белый дом, собирался сесть за долгожданный ужин, но тут зазвонил телефон.
– Мне надо срочно повидаться с вами, мистер Магнус, – потребовала Кэрриол. – Дело неотложное. Это очень серьезно.
Сказать, что он разозлился, значило ничего не сказать. Министр рвал и метал. Но он хорошо знал Джудит и решил не спорить. Его дом находился за рекой, в Арлингтоне, следовательно, министерство было гораздо ближе к тому месту, откуда сейчас говорила с ним Джудит. Кроме того, он терпеть не мог принимать сотрудников дома и еще больше – комкать ужин.