Да, президент отнюдь не был доволен.
– Какого дьявола вы меня будите? – В сонном голосе послышалось раздражение.
– Послушайте, господин президент, если я бодрствую и дела народные оторвали от ужина даже меня, почему должны спать вы? Ведь это ваш народ, а не мой. – Министр хихикнул.
– Гарольд, это вы?
– Я, я, я, – пропел Магнус. – Кто же еще? Четыре утра, и это я, любимый.
– Вы напились!
– Господи, точно! – Министр изо всех сил старался взять себя в руки. – Прошу прощения, господин президент. Я слишком долго не ел. А теперь еще этот коньяк. Мне искренне жаль, сэр.
– Вы разбудили меня, чтобы сказать, что проголодались и напились?
– Конечно, нет. У нас проблема.
– Какая?
– Кристиан дальше не пойдет. У меня была Кэрриол и сказала, что он смертельно болен. Похоже, Марш тысячелетия придется завершать в отсутствие его предводителя.
– Понятно.
– Зато остальные важные участники в отличной форме. Прошу вашего разрешения поручить им возглавить колонну. Разумеется, первыми пойдут родственники Кристиана. Но кому-то придется сказать вместо него речь. И по моему разумению, это должен быть не кто иной, как вы.
– Согласен. Приезжайте-ка немного попозже в Белый дом. Скажем, к восьми. А я позабочусь, чтобы сюда также доставили Кэрриол. Хочу точно выяснить, что приключилось с Кристианом. И пожалуйста, Гарольд, оторвитесь от бутылки. Нам предстоит великий день.
– Хорошо, сэр. Разумеется, сэр. Спасибо, сэр.
Министр окружающей среды с облегчением положил трубку. Голова не переставала кружиться. Он чувствовал себя настолько больным, уставшим и отупевшим от коньяка, что сомневался, что в состоянии подняться из-за стола. И сам не заметил, как его тяжелая, мутная, налитая просахаренной кровью голова склонилась, он уронил ее на стол и моментально заснул. Или, вернее, забылся, и это нарушение сознания свидетельствовало о страшной гипергликемии организма.
В приемной в это время никого не было. Секретарь воспользовалась тем, что шеф говорит с президентом, и решила зайти в свою комнату отдыха. А там, почувствовав, как от напряжения и усталости дрожат ноги, на мгновение присела на диван. Затем не удержалась и легла. И сразу погрузилась в сон без сновидений.
Накануне вечером Кристиан решил, что нужно сделать над собой усилие и провести немного времени в кругу любимой семьи. Он понимал, что с тех пор, как вышла в свет его книга «Бог проклинающий», почти не обращал внимания на родных. Не их, а его вина, что клиника в Холломене перестала существовать и они больше не лечили людей. Но он все-таки их винил. И чувствовал… нет, любить он их меньше не стал, но они ему все меньше нравились. Бедняги! Всецело от него зависят и изо всех сил стараются ему угодить, жалко брошенные им на произвол судьбы после того, как приехали в Нью-Йорк, чтобы его поддержать.
Поэтому он сделал над собой усилие, посидел с ними, поговорил, даже немного пошутил и посмеялся. Съел все, что положила ему мать, давал советы братьям и Мириам, ласково улыбался Мыши и даже пытался расположить к себе Мэри. Она одна из всех не любила его, хотя он не мог понять почему. Однако признавал: причин может быть много.
За время, которое он им подарил, пришлось расплачиваться. Одна ли только еда и несварение желудка стали причиной опустошительной рвоты? Или они тоже были в этом виноваты? Он долго и тягостно-мучительно об этом раздумывал. И, лежа в постели перед тем, как уснуть, задавался вопросами: разве можно любить своих палачей? Разве можно любить предателя? Размышления давались все труднее, и он привел себя в странное психическое состояние.
Сон не шел, пока Кэрриол не поднялась и не ушла. Он не мог спать, когда она на него смотрела, только притворялся. И лишь после ее ухода произошло чудо – он сумел призвать сон. И признал, что с тех пор, как она начала его опекать, ему стало удобнее и он легче справлялся со все усиливающимися ночными болями.
Он проспал до четырех утра крепко и безмятежно, словно в последний раз – без сновидений и кошмаров, не издавая никаких звуков. Но за несколько минут до четырех повернулся, прижал к боку правую руку и ощутил под мышкой сгусток омертвевшей ткани размером с теннисный мяч. Опухоль, тщетно пытаясь прорваться из-под кожи, сдавила артерию, питающую кровью правую руку и нервы, обеспечивающие чувствительность и функцию движения. Тело в агонии завопило.
Джошуа порывисто сел в кровати и, подавив готовый вырваться изо рта крик, стал качаться взад и вперед, вспотев от страха. Он так сильно страдал, что минут десять размышлял, может ли человеческая жизнь прерваться от одной боли.
– Боже мой, Боже, избавь меня от этого! – стонал он, продолжая раскачиваться. – Неужели я недостаточно страдал? Неужели не понимаю, что я всего лишь смертный?