Кристиан посмотрел на них и все понял. Не для него бальзам дружеского общения, не для него крепко и мастерски сработанный римский крест и рука в помощь, чтобы взойти на него. Он обречен, чтобы все совершить в одиночку. Молчаливое отсутствие осуждающей толпы – это приговор: он должен распять себя сам.
Шпалы оказались ужасно тяжелыми, но Кристиану удалось сдвинуть их с места. Он стал по одной перетаскивать их во двор и в форме буквы Т укладывать на сделанный из таких же шпал настил. Вернувшись в сарай, взял штыри, кувалду, молотки, стамеску и две пилы. План был таков: Т-образно скрепить шпалы, забивая в них под углом штыри. Не получилось. Как только он приставил штырь и ударил кувалдой, от силы отдачи шпалы разошлись.
Через пять минут он бросил попытки – стоял, плакал и подвывал, теребя пальцами колючий ежик волос, уши, хлюпающий нос и разинутый рот.
Затем принялся уменьшать с одного конца толщину шпалы с шести дюймов до трех, чтобы получился паз. Большой пилой сделал узкий пропил на глубину три дюйма, взял молоток и стамеску и стал снимать древесину от конца шпалы до пропила. Это хоть и получалось – от шпалы отлетали щепки, – но работа продвигалась медленно и причиняла боль. Топором можно было справиться быстрее. Джошуа размахнулся, но топор тут же отлетел от топорища и, с громким звоном упав на землю, остался лежать, словно насмехаясь над ним ощерившимся отверстием для ручки. Легких путей для него не существовало, приходилось идти трудными. Джошуа снова взялся за молоток и стамеску и, колотя по деревянной ручке, отщипывал тонкие длинные щепки. В итоге в шпале получился паз в фут длиной и в три дюйма глубиной.
Со второй шпалой пришлось повозиться подольше. Выемку в фут длиной следовало вырубить на середине длины, чтобы соединить с первой выемкой. А боль все усиливалась. Вспыхивала огнем в паху и под мышками всякий раз, как он бил молотком по стамеске. Пот заливал глаза, жег и щипал кожу, несчастные разбитые пальцы кровоточили, окрашивая свежие срезы на дереве в красный цвет. Он стоял на коленях, и пальцы ног упирались в землю. Джошуа знал: если посмотрит на них, увидит кости. Но смотреть не стал. Не хотел.
Но с работой всегда так – она величайший лекарь и панацея от всех бед. Работа отвлекает сознание от эфемерной боли, не дает погружаться в собственные увечья, помогает справиться с замешательством, вооружает целью. В работе обретают целостность. Работа – лучшее из благ.
Джошуа трудился – стонал, всхлипывал и погружался в океан боли.
Но в итоге получил два бруса: с пазом до половины толщины в конце у одного и в середине у другого. Он соединил их, вставив пазом в паз, и скрепил двумя штырями. Хотя махать кувалдой было не просто: каждый взмах причинял боль, которая словно уносила в вечность.
Он старался изо всех сил и молотил по шляпкам штырей с таким упорством и усердием, что, когда закончил, обнаружил, что прибил свой крест к настилу. Заплакав, стал раскачиваться, стоя на коленях, но вскоре успокоился и собрал в кулак волю против этой новой напасти, как собирал, когда боролся с зимними морозами. Потом сунул в щель между крестом и полом топор и стал бить по обуху кувалдой. Крест освободился, отъехав от ударов в сторону на несколько дюймов.
Но, сделав крест, Джошуа обнаружил, что установить его негде. Ни одной удобной ямы в земле, выкопанной лопатой легионера. Ни одного надежного места, где можно прислонить его к стене и не бояться, что он опрокинется под его весом. Где же? Где? Если он сделал себе крест – а он сделал себе крест, – то должен найти место, где его воздвигнуть.
Решение нашлось у входа в арочный тоннель, который вел в дом. В верхней части дуги Джошуа заметил торчащий из камня крюк. Возможно, в былые безмятежные дни табака и табачных королей на него вешали жаровню или маяк.
Джошуа вернулся к кресту, подобрал топор и глубоко вогнал лезвие в соединение брусьев между скрепляющих их штырей. Один удар кувалдой – и топор вошел так глубоко, что мог выдержать и его вес, и вес дерева.
Складным ножом он отрезал кусок от толстой веревки, сделал петлю и пропустил в отверстие для топорища. Для надежности несколько раз завязал и, взявшись за свободные десять футов, потащил крест к арке. Перекладина била в плечо, словно тупое лезвие, спина гнулась, ноги от бедер до пальцев толкали, толкали, толкали.