Учитывая, каков теперь мир, размышляла Джудит, идя по переходу между зданиями, он его скрутит. Только бы не догадался, что этот мир ему дан. Пусть думает, что нашел его.
Мать заметно нервничала – говорила без умолку, притворно шутила. Час назад Мэри просветила ее насчет приезда доктора Кэрриол, не без удовольствия приукрасив действительность. И она вообразила, что сын привел в дом достойную себя избранницу – коллегу, умную, блестящую женщину. Джудит догадалась, почему хозяйка дома пришла в такое волнение. Во время затишья, наступившего после того, как она убедила сына и гостью остаться пообедать, Джудит перехватила ее взгляд – она смотрела на Мэри. Единственная сестра Джошуа стояла поодаль от всех и смотрела, как суетится мать. В ее суровых глазах Джудит прочитала то ли презрение, то ли стыд. Эта Мэри была светла лицом, но темна душой – не от злобы или порочности, а просто потому, что в ней никто никогда не разжигал света. В любой семье есть человек менее важный, чем остальные, и менее заметный. В семье Кристиана таким человеком была Мэри.
В досье Джошуа ничего не говорилось о поразительно красивых лицах его родных. Она отметила, что, вернувшись в министерство, выговорит аналитикам Четвертой секции: досье заводят на живых людей, поэтому любые физические характеристики на них не просто допустимы, но обязательны. Однако в следующую минуту увидела на лакированном консольном столике в гостиной портрет отца Джошуа в зеленой с золотыми блестками рамке из венецианского стекла, и ее невысказанные сомнения рассеялись. Джошуа был точной копией отца. В этой семье все отпрыски были слепки одного из родителей – сам по себе интересный факт.
А как красивы были его дома! Особенно сорок седьмой, где нижний этаж напоминал джунгли на картине Руссо. Такая же нереальная симметрия и совершенство листьев – ни бурой крапинки, ни загнутого края, ни мертвой сухой веточки. А если бы здесь вдруг появились тигры и львы, что было бы совсем не удивительно в таком месте, их наверняка отличала бы лунная округлость глаз. И какими бы острыми ни были их клыки, в этом Эдеме никто бы не усомнился в их кротости. В таком замечательном месте не может быть больных душой. Перед глазами Джудит разворачивались откровения будущего, и все они носили одно имя – Джошуа Кристиан. Образ жизни, идеал жизни, место жизни.
А его мать? Потрясающе! Джудит никогда бы не подумала, что мать Кристиана глупа. Но она оказалась действительно глупой женщиной. Сильной, как бык. Могучей. Не то чтобы полностью невежественной. Отнюдь не мягкотелой. Однако создавалось ощущение, что в какой-то степени осталась недозрелой, что объяснялось обстоятельствами ее раннего замужества, но не вязалось с ранним вдовством. Джудит начинала понимать, как воспитывался Джошуа и почему, несмотря на свою относительную молодость, он казался до мозга костей старшим в роду. Все, что делала его мать, ей подсказывала интуиция. Доктор Кэрриол ни на секунду не допускала, что она сознательно вылепила сына таким, каким он стал. Добилась всего, к чему стремилась, путем огромного желания и целеустремленности. Редкое достижение. Ставшее возможным лишь потому, что человеческая глина, порожденная ее утробой, случайно и по своей генетике наилучшим образом подходила выполнению такой задачи. У четырехлетнего мальчика оказались достаточно сильные плечи, чтобы принять на себя груз главы клана. Неудивительно, что младшие относятся к нему с почтением, а мать откровенно обожает. И так же неудивительно, что он похоронил свои сексуальные потребности и не испытывает полового влечения; не исключено, так он и проживет от колыбели до могилы. Впервые в жизни доктор Кэрриол испытала укол простой, но очень болезненной жалости. Бедный четырехлетний малыш!