За пределами главных городов общение в основном проходило в форме лекций, доставлявших Кристиану огромное удовольствие. Вначале он минут пятнадцать говорил, причем никогда не повторялся, а затем не меньше часа отводил на вопросы и ответы. Его интерес к людям вызывал у Джудит благоговейный страх – с этой стороны она его не знала, как, наверное, не знал никто. Джошуа не желал ограничиваться сессиями вопросов-ответов и никогда не избегал толпы, пришедшей его послушать. Однажды он даже сделал замечание местным властям, которые, решив дать ему передышку, приказали оттеснить людей. Не боясь за себя, не страшась никакого приема, он приходил на лекции и сразу погружался в человеческую массу, разговаривал, задавал вопросы, с удовольствием проводя время. Но как ему это удавалось? Сама она до смерти устала от необходимости постоянно любезничать с множеством незнакомцев, вести ничего не значащие разговоры, мечтала уединиться и спокойно отдохнуть. Джудит не понимала, как ее подопечному удается сохранять настроение, очень похожее на эйфорию. Интерес к ближнему не беспределен, но Джошуа Кристиан черпал его из бездонного колодца.
Не все его появления на публике проходили удачно и даже гладко. Кристиан не готовил выступления, считая, что, если речь не будет экспромтом, он потеряет влияние на слушателей. Это неизбежно вело к шероховатостям, возникавшим оттого, что он не всегда придерживался логики, случалось, не умел сдержать чувств, вырывавшихся из потаенных глубин его души. К счастью, телевидение и радио его отрезвляли – он хотя бы придерживался темы и четко отвечал на вопросы. «Довольствуйся и этой шалостью, – твердила себе Джудит. – Вот только бы найти в себе силы таскаться за ним по этой огромной стране». Пока Кристиан осваивал новые территории и завоевывал все большую популярность, его издатель решал, когда (если будет такая возможность) отправить его в Южную Америку и в Евросоюз. «Бог проклинающий» отлично продавался на обоих континентах, несмотря на неизбежные потери при переводе и разницу в идеологии. Русские сначала встали на дыбы, но в итоге нашли в себе силы сбавить тон и стали обсуждать, сколько экземпляров книги потребуется читателям на огромном пространстве советских республик. Эту огромную, северную, стоящую особняком от главных государств мира страну ледник затронул больше других, и здесь уже не отворачивались от идеи Бога, которая существовала наряду с доктриной марксизма.
Родственники Джошуа с большим вниманием следили за его успехами и за ним самим. Братья сначала старались казаться по-мужски равнодушными, но через неделю их охватила радость и гордость, которую женщины семейства источали каждой пÓрой.
– Он великолепен! – воскликнула Мышь, когда закончилось шоу Боба Смита.
– Как же иначе, – самодовольно согласилась мать.
– Он великолепен! – восторгалась Мышь во время передачи Бенджамена Стейфельда «Воскресный форум».
– Я всегда это знала, – гордо кивала головой мать.
Только Мэри хмурилась. Она не могла подобрать названия боли, терзавшей ей грудь. Нет, это была не ревность. Ей всегда казалось, что именно Джошуа мешает ее счастью. Но когда она, исполняя секретарские обязанности, открыла присланный «Аттикой» цилиндрический контейнер, внутри которого были плакат и майка с изображением брата, почувствовала, что это последняя капля. Мэри спрятала плакат и майку и, дождавшись окончания обеда, не говоря ни слова, швырнула их на кофейный столик и, дрожа, стала наблюдать за реакцией родных.
К чести семейства, сувениры никому, даже матери, не понравились. Джеймс был смущен, Эндрю откровенно недоволен.
– Наверное, это неизбежно, – сказал он, помолчав. – Интересно, что думает сам Джош?
– Зная его, я бы решила, что он вообще ничего не заметил, – предположила Мириам. – Даже если все вокруг облачатся в такие футболки, он все равно не обратит внимания. Ничего не видит, когда дело касается его самого. Занавесит глаза так, что отсекается все, что связано с ним.
– Ты совершенно права, – кивнул Джеймс. – Бедняга Джошуа.
– Это ему комплимент, – тихо проговорила мать.
Но не эти слова, а выражение лица Марты окончательно вывело из равновесия Мэри.
– Отвратительно! – прошипела она, вскакивая с кресла. – Глупцы! Идиоты! Его же просто используют! До него нет никому никакого дела. У них одна забота: сколько от него еще можно надоить. Ты права, Мири, он слеп! Ослик, который будет везти их повозку, пока перед носом болтается морковка. Неужели вы не понимаете, что им пользуются? Никто из вас? Когда им натешатся, – Мэри нетерпеливо смахнула слезы с лица, – его просто выбросят. Отвратительно! – Она повернулась к Марте, и та в страхе отпрянула. – Повзрослей, наконец, черт тебя возьми! Разве от любит тебя? Разве он кого-нибудь любит, кроме матери? Почему ты любишь тех, кто тебя не любит? Почему?!