До глубины души пораженный, я сидел и смотрел на профессора.
Я пытался переварить его рассказ о сыне Сатаны, и вдруг до меня дошло, что загадочным мужчиной, который звонил мне, когда я вернулся из Киева, и продолжал мучить меня потом, пока полиция не конфисковала мой мобильный телефон, был Альдо Ломбарди.
Я должен был узнать его голос. Или нет? Многие ли могут узнать голос незнакомца, с которым говорили только по телефону?
— Вы удивлены? А теперь представьте, каково было мое удивление, когда вы сами позвонили мне и спросили про Джованни Нобиле!
Я хотел сказать Ломбарди, что звонил вовсе не ему, что на него меня переключила секретарь, представив его как человека, который предположительно мог знать что-то о Нобиле. Но сердце билось так сильно, что я испугался потерять голос.
Моник сложила вязанье на коленях и смотрела на нас.
— А как вы узнали, что манускрипт у меня? — спросил я в конце концов.
— Один из наших контактов сообщил об этом, когда вы вернулись из Киева.
— Трюгве Арнтцен!
Это была чистая догадка. Но по выражению лица Ломбарди я понял, что попал в точку.
— Мы никогда не открываем наши источники.
«Но у них, по-видимому, не было источников в Институте Аурни Магнуссона, — радостно подумал я. — Поэтому они не узнали, что я побывал в Исландии».
Моник вынула блокнот, как будто хотела что-то сказать. Но не написала ничего. Она с подозрением смотрела на профессора Ломбарди. Когда я устремлял на нее взгляд, она отводила глаза.
— Вы, наверное, устали, — проговорил профессор. — Давайте пойдем спать. И продолжим нашу беседу завтра.
Ни я, ни Моник не сказали ему: «Спокойной ночи!»
Профессор Альдо Ломбарди — формально и церемонно — попрощался с нами, надел свою шляпу и покинул нас.
Я не знаю, почему я так упорно стараюсь верить в людей. Может быть, из-за маминого предательства. Или из-за папиного. Все мое детство прошло под знаком фальши. Или же у меня в воспоминаниях все перепуталось. Я не исключаю и такого варианта.
«Ты ему не веришь?» — написала Моник в блокноте.
— А ты?
Мы перешли из столовой в гостиную. Я налил себе бокал красного вина. Окно и дверь на французский балкон были открыты. Приятный ветерок обдувал квартиру, в которую нас привез Ломбарди.
Я взял блокнот и ручку Моник и написал: «Думаю, что квартира прослушивается».
Она посмотрела по сторонам, закусила нижнюю губу и пожала плечами.
«Это секта……..» За двумя словами Моник следовал длинный ряд многозначительных точек.
«В первый раз, когда профессор мне позвонил, анонимно, я был абсолютно уверен в том, что он один из них».
Если написать слова, то слабое предположение тут же превращается в конкретную угрозу.
«Все это напоминает абсурдную логику, — продолжил я. — Он изображает из себя нашего покровителя. Но в действительности может оказаться одним из них».
«Ломбарди? Никогда!» — написала Моник.
«Вся история о Джованни Нобиле могла быть придумана для того, чтобы заманить меня в сети Альдо Ломбарди».
Она не взяла ручку.
«И все же я не понимаю, — продолжал я. — Я не могу поверить, что такой человек, как Альдо Ломбарди, может быть участником трех убийств».
«Невероятно! Он не имеет к ним отношения!»
«Но что-то здесь кроется! Что-то ужасное!»
Я встал, подошел к французскому балкону и посмотрел на Рим. На летевшем по небу самолете вспыхивали проблесковые огни. Моник приблизилась ко мне. Мы молча стояли у открытого окна.
«Как бы то ни было, я думаю, надо бежать, — написал я в блокноте. — Так вернее».
«Куда?»
«Прочь! Туда, где мы на сто процентов будем уверены в людях».
«Давай подождем! Посмотрим, что будет!»
Я отрицательно покачал головой.
«Так что ты планируешь делать?»
«Сначала заберу Боллу из подземного гаража. Потом мы уедем из города и найдем гостиницу».
«Этот дом под наблюдением!»
«Знаю. Видишь фургон внизу? С тонированными стеклами? Он стоит здесь с момента нашего приезда. — Я показал на предмет на крыше фургона. — Сенсорное устройство! Реагирует или на перемещение, или на тепло человеческого тела».