Кожевенный край, исконно местными мастерами поднятый. Вкруг него раскинулись и портняжих дел мастерские, и меховой рухляди склады, где обосновались скорняки, и меховщики. Тут же притулились сапожники и зипунники, шапочники и вся остальная ватага что обувала и обшивала и дружину и всех при ней.
Ничуть не уступая ему, ни в богатстве, ни в мастерстве, прямо супротив него, раскинулся также вольготно кузнечно-ювелирный край. Там голову держали приезжие мастера, что пришли вслед за своей Госпожой. Там ковали брони и мечи-кладенцы, острые сабли и разящие стрелы. Там девки бродили днями, выбирая себе кольца и серьги. Там бегали отроки, высматривая себе кинжалы, а подружкам своим шпильки да булавки. Огнем дышали горны и гулко стучали молотки кузнечных мастеров. Звонко им подпевали маленькие молоточки ювелиров. Силой и удалью веяло от этого края.
Как бы разделяя эти края, раскинулся меж них стеклодельный край. Заправляли в нем волхвы. Чародеи и кудесники и из местных краев и приезжие. Жили дружно и тихо. Тихо варили зелья всякие и плели наговоров тонкую паутину. Что варили? Секрет. Кто хотел узнать, давно сгинул бесследно. Что говорить, волховские дела. А для народа всякого: местного и пришлого, для купцов и заезжих молодцов, варили бусы из переливчатого стекла, что стекали каплями в заранее подставленные котлы. Похожи были те бусы на глазки: то ли зверьков лесных, то ли нежити болотной, то ли девок взглядом стреляющих, то ли русалок водяных, вообще на глазки. Так их и звали «глазки» и увозили отсюда по всем землям вокруг лежащим. От них и название стеклу в закатных землях пошло «глаз». Стоили те глазки денег не малых, потому как на них волховские заговоры лежали. За один глазок можно было из плена сородича выкупить, али купить себе в дом раба какого или рабыню. Говорили еще, среди местных воев, что на них лежит заговор самого Одина, что отдал свой глаз за знание воинского искусства, что в рунах скрыт. Мол, кто носит на шее глазок, с тем одна из рун, а у того, кто носит все осьнадцать глазков, с тем знания всего Спаса Нерукотворного. Тот, не то что бы воин, а уж совсем берсерк, воин в ком дух самого Зверя-медведя живет. Так говорили вои, только вот никому еще не удалось у волхвов все бусины воинского бога выкупить. Отвечали, смеясь, волхвы на стеклянном краю, мол, бог один глаз отдал за науку свою, потому боле одного глазка в руки не даем. И ведь точно знали, у кого уже есть такой глазок. А совсем шепотом говорили на торгу, что это слезы ведунов и ведуний, что чужую судьбу знают, а упредить, тех, кому судьба смерть готовит, не могут. Вот и плачут они, муку свою в слезы изливая. А еще тише шепотом шептали, что это глаза самого змея Велеса, что он в людской мир выбросил, за людьми подглядывать. Потому их при себе держать ни-ни. Но ведь держали и в самое потаенное место прятали. Такие вот глазки варили чародеи на берегу Волхова.
Кто бы не заходил в тихую заводь у стен крепости, на обратном пути из уютной речки Ладожки на простор Волхва, как только вырастали угрюмые стены крепости с правого борта, а с левого открывалась темнота бездонного омута, так должен был каждый приготовить отступную дань. Дань та была – глазок купленный на стеклянном краю. Вроде бы как невинную душу отдавали местным богам. Не раба, не рабыню, а откуп за них. Бросали в омут глазок и купцы, и вои, и просто гости, залетевшие на огонек. Тысячи глазков лежали в омуте, оттого казалось, что светился и переливался он тысячами цветов, в самой своей бездонной черноте.
Ватага Андрея стояла уже на стремнине самого батюшки Волхва, оставив крепость, заводь Ладожки и колдовской омут по корме, однако каждый приготовил по глазку, зажав его в кулаке. Знали ватажники, что чуть далее по дороги в Наво озеро, верстах в двух не более, еще один омут, прозванный Велешом.
Андрей махнул рукой, и весла взрезали спокойную коричневатую воду реки. Первая лодья рассекла волны, и лебедь на ее носу полетел в сторону высокого кургана на берегу. Курган наплывал, накатывался всей своей мощью. Поравнявшись с ним, Андрей опять махнул рукой, и весла вылетели из воды и застыли в голубизне неба стройным рядом тонких, то ли колонн странного храма, то ли лесом мачтовых сосен, провожавших своих подруг, несущих паруса и боевые прапора в далекий путь.