Мне не хватало духу обратиться к князю, дома он бывал редко, а когда приезжал, рядом всегда вились голодные до его внимания княжичи с Ивашкой. Какое–то время я пытался добиться разговора с ним кулаками. Мы с братьями неплохо ладили, но нам ничего не стояло затеять драку на пустом месте, просто так, кости поразмять. За такие забавы мать потом бранила меня до поздней ночи, как зачинщика, даже если им был не я. Младшим всё спускали с рук за малолетство, а Васька Голицын, вечный подстрекатель наших свар, при матери принимал вид прямо–таки ангельский и обходился мелочью: стоянием в углу или десятком поклонов. Я же почитал себя счастливчиком, если на следующий день мог спокойно сесть за общий стол.
Зря я ждал подобного обхождения от князя. Даже когда шуточная потасовка на его глазах переходила в кровавую бойню, он не думал нас остановить ни словом, ни делом. Всё стоял себе в сторонке и внимательно следил за нами. Однажды, вырвавшись из гущи боя, я поймал на себе его взгляд. Спокойный, отстраненный и между тем цепкий, как железные щипцы, – этим взглядом он свежевал меня от битой кожи до самого нутра. Вдруг лицо его переменилось, расслабилось до привычного вялого безразличия. Князь кивнул сам себе и ушел, не дожидаясь, чем кончится драка. И слава Богу, его взгляд до того оглушил меня, что Васька, мелкий плут, умудрился подкрасться исподтишка и сбить меня с ног. Едва я оказался на земле, вся гурьба навалилась на меня и наставила синяков и шишек так, что места живого не осталось. Потом ещё и мать от себя добавила.
Волочась под полуденным пеклом, я клялся, что на этот раз выспрошу всё у князя, дорога дальняя, никто нам не помешает. Страх свербел в животе. А если князя оскорбит упоминание моего отца? Только его милостью я не знал голода и лишений, он никогда не ставил нас с Ивашкой ниже собственных детей, я не мог припомнить злого слова от него. И всё же, как старший в своём роду, я должен был знать правду.
На распутье силы оставили меня. Я рухнул на траву и принялся выковыривать занозы из ног. Неповоротливые пальцы едва слушались, в глазах плескалась душная муть. Солнце уморило меня, веки неумолимо слипались. В горле саднила колючая жажда. Всё бы отдал за глоток воды.
Моя затея уже не казалась мне столь замечательной, но гордость не позволяла повернуть назад. Какой поход, если я даже до дороги не дойду? Курам на смех такой ратник. Но, если подумать, князя можно подождать и здесь. Вдруг он уже близко? Тогда нужно передохнуть, а то он скажет ехать верхом, а у меня нога в стремя не попадает. Позору не оберешься.
С такими мыслями я сел выжидать. Жара трещала разъярённым костром. Душно и приторно пахли припыленные цветы. Молчал ветер, всё вокруг замерло в тягостном оцепенении, даже редкие полупрозрачные облака. Только цикады без умолку причитали, наговаривали беду. Прошел час, может два, может меньше. Солнце лениво сдвинулось к горизонту, но это мало что изменило. Рубаха липла к спине, хотелось сорвать её вместе с кожей. Меня тошнило от тёплого привкуса собственной слюны. Когда вернусь домой, выпью весь колодец до дна, обещал я себе. Вода в нём такая холодная, что зубы сводит, но слаще неё нет ничего, никакого мёда.
Господи, скорее бы появился князь, ещё немного и я помру…
Такого ужасно долгого полудня прежде не случалось. Я уже ничего не соображал, разум расплывался в знойном мареве, я только и мог, что смотреть на дорогу да вяло отмахиваться от мух и слепней.
Наконец вдали появился всадник. Не помня себя, я вскочил с земли. Он ехал один, его конь едва перебирал жилистыми ногами и выглядел хуже дохлого. Тоже самое можно было сказать о его хозяине. Одеяние его истрепалось до пыльного рубища, остроносые сапоги по голень покрывала засохшая грязь, хотя дождей не видали с прошлого месяца. На бедре мерно покачивалась длинная сабля в замызганных ножнах. Одной рукой всадник вяло держал опущенные поводья, а другой подносил ко рту исхудавший заляпанный бурдюк. Красные струи стекали по тёмной клочковатой бороде на шею, оставляя розоватые борозды на немытой коже.
Это был не князь.
Отупев от зноя и жажды, я замер вместо того, чтобы сломя голову броситься к лесу. Мало кого нелегкая принесла на дорогу, а этот выглядел последним лиходеем. Пока я осознавал это, всадник подъехал так близко, что стал ощутим крепкий смрад его тела, смешанный с конским потом и кислым запахом дрянного пойла. Незнакомец едва окинул меня вялым мутным взглядом, отвернулся, устало приложился к бурдюку, и вдруг гром прошиб его. Всадник поперхнулся. Резко остановил лошадь, закашлялся, брызжа багровой слюной, будто ему вспороли горло, а затем, отдышавшись, вновь повернулся ко мне. Взгляд его стал осмысленным, изумленным. Безвольный потрескавшийся рот, верный признак пропойного пьяницы, растянулся в кривой гадливой улыбке.