Рядом хрустнула ветка.
– Петька! Где ты пропадал? Тебя все обыскались.
Ивашка. Сквозь мутные слёзы он, светлый и тощий, выглядел совсем чужим. А правда, что меж нами общего кроме имени? Готов отдать голову на отсечение, если бы на дороге оказался он, а не я, всадник проехал бы мимо, даже не взглянув на него. В меньшом моём нет ничего от нашего проклятого отца, всё взяла материнская кровь, украла драгоценное чадо от постыдного сходства, а меня, сука, не пожалела. Видно, есть за что.
В душном шелесте слышались старушечьи пересуды.
Бог шельму метит, метит Он и того, кому отцовский грех нести.
Меня затошнило.
– Давай, пошли, – Ивашка настойчиво потянул меня за рукав. – Князь скоро приедет. Ну же! Мамка заругает, если опоздаем.
– Отстань! – я вырвал руку. – Пропади ты пропадом со своим князем! Не хочу его видеть! И тебя видеть не хочу, прихвостня паршивая!
Брат опешил.
– Петь, ты что, плачешь? – удивленно спросил он. Рот его медленно расползался в тупой телячьей улыбке.
Этого я уже вынести не смог. Гроза, бушевавшая меж рёбер, разразилась молнией и громом. Разум мой оглох. Одним рывком я снес Ивашку с ног, повалил его на землю и принялся вколачивать кулаки в его белое изумлённое лицо. Его костлявые ручки–веточки служили дурной защитой. Хлынула кровь из сломанного носа, этого мерзкого вздернутого носа с золотыми веснушками. Ивашка поперхнулся, заметался в отчаянии, пытаясь скинуть меня, но тщетно. Я избивал его, ничего не замечая вокруг. Мной правил чёрный морок.
Кто–то кричал рядом высоким испуганным голосом. Чужие руки тянули меня прочь, я отбивался не глядя. Крепкая пятерня вцепилась мне в волосы, дернула так, что искры из глаз посыпались. Пара смазанных ударов пришлась по ушам и в скулы. От боли я только больше свирепел. Я был готов убивать. Быстро глянул на своих обидчиков. Это прибежали братья Голицыны, все трое как один. Васька сзади вцепился мне в шею, пока Ванька с Андреем безуспешно оттаскивали подальше полумёртвого окровавленного Ивашку.
Мои зубы клацнули хищным волчьим звуком.
– Убью! Всех вас убью! – в беспамятстве завопил я и рванулся вперед. Васька едва удержал меня.
– Прекрати! Да успокойся же ты, ну! Петька!
Локоть пришелся старшему княжичу прямо в подвздох. Хватка его ослабла всего на миг, но этого хватило сполна. Я бросился на младших с единственной мыслью. Убить.
Резкий рывок невиданной силы отбросил меня назад. Удар о землю. В голове заискрился мелкий чёрный песок. Во рту солоно и терпко. Грудь стиснуло железом. Не могу дышать, воздух застрял меж рёбер, и давит, давит, давит. Я зашелся хрипом. Поднялся на четвереньки, на большее меня не хватило, каждый мускул горел от боли.
Свирепая и бледная, как сама смерть, моя мать высилась надо мной, закрывая перепуганных братьев своим телом. Руки её распахнулись крыльями. Она смотрела, не мигая, не отводя взгляда, пристально и страшно, как свирепая орлица. Мертвецкий холод пробрал моё нутро.
– Матушка…
Я с трудом поднялся. Помутнение прошло, и вся грязь, весь ужас этого душного дня нахлынули лихой волной. Меня трясло от вида крови на моих кулаках, от затихших криков, от слов, которые я уже и не верил, что слышал. Всё это не могло происходить взаправду.
Господи, забери этот день назад, Господи…
– Убирайся.
Не крик, не дрожащий шепот. Ровные сухие слова.
– Ну? Пошел прочь с глаз моих!
Она пылала злобой, а мне, как никогда в жизни, хотелось прижаться к ней и найти утешение в её холодных руках.
Нетвёрдой ногой я сделал шаг вперед, запричитал жалким, сбивчивым голосом:
– Я не хотел! Я правда не хотел! Матушка, прости меня! Пожалуйста…
– Вон. Пошел отсюда вон!
Плеть её крика оглушила меня.
– Пожалуйста…
Ответом мне стал взгляд, от которого до сих пор всё существо моё обмирает. Такой иступленной ненависти я не знал ни до, ни после.
Я позорно бежал и до поздних сумерек просидел у окрестной речушки. Никто не пришел меня искать. На двор вернулся впотьмах, заночевал в сеннике, но проспал едва ли пару часов. Пыль и судорожные мысли не давали мне покоя.
На следующий день за мной зашел Васька Голицын и, как ни в чем не бывало, позвал к столу. Видит Бог, лучше бы меня оставили жить в сеннике или вовсе прогнали на все четыре стороны. Домашние косились на меня с опаской, как на зверёныша, никто не пытался заговорить, даже челядь сторонилась, но хуже всех была мать. Она отринула моё существование.