– Смотри внимательно и учись. Великая наука отличить хорошего пса от негодного ещё сызмальства. Ладно, если потратишься на него, выкормишь, вырастишь, а он и хромого зайца не догонит, а другое дело, если против тебя он обернется, как случилось с молодым Самойловым. Когда на охоте он упал с лошади, один из его псов сорвался с поводка и погрыз ему лицо так, что ничего человеческого в нём не осталось. Слава Богу, до горла добраться не успел, а то лежать бы сейчас княжичу на погосте. А всё потому что дурного зверя себе выбрал.
– Не пугай зазря мальца, Василий Юрьевич, благодетель ты наш милостивый. Доброго хозяина и волк не тронет, а слабому и мышь – смертная гроза. То всяк знает.
– Сильного, а не доброго, – веско поправил князь, крепче сжав моё плечо. – Ну, чем болтать, лучше показывай, что в этом году уродилось.
Угодливо сгорбившись, псарь перегнулся через изгородь и стал присматриваться. Подросшие щенки из кожи вон лезли, пытаясь пробиться к нему, будто понимали, что сегодня решается их судьба. Только Баскак лежал вдали от общей возни и даже не глядел в ту сторону. Я хотел как–нибудь незаметно подозвать его, но побоялся при князе.
Наконец жилистая рука псаря схватила одного из щенков. Старик выпрямился, поднес зверёныша поближе к лицу и сощурился. Взгляд его был спокойным до безразличия и в то же время цепким, неприятно цепким, словно рыболовные крючки загнали под кожу. Он не видел пред собой живое существо, лишь набор черт, среди которых выискивал что–то, некое незримое доказательство достоинства. Смутное узнавание засвербело в моей душе.
– Хороший малый, дури только с лишком, но это дело поправимое. Кость, стать – всё при нём.
– Для государевой охоты сгодится?
– Куда там! Многих боярских псов на три счёта обойдёт, но до царских ему не дорваться. Оставь его себе на радость, Василий Юрьевич, не пожалеешь, а вот этот… – псарь вернул щенка в загон и тут же подхватил другого. Я признал его. Васькин любимчик, вся спина покрыта единым каштановым пятном, развесистые уши в мелкую рыжую крапинку. Ничего особенного.
– Вот этот и самому государю послужит. Лучший в помёте, такие раз в десяток лет урождаются. Такой он… – старик звонко прищелкнул языком. – Загляденье, а не щенок.
Князь довольно кивнул, а меня вдруг несносная досада взяла, что эта похвала досталась какому–то лопоухому недомерку, а не моему Баскаку. Куда глядит этот слепой старик? Разве он не видит, что самый сильный держится подальше от всех? От возмущения во мне всё вскипало, но я решил подождать. Как только старик заметит Баскака, он тут же переменит своё мнение.
«Но тогда я не смогу просить его у князя», – вдруг ужаснулся я. С чего бы ему оставлять мне пса, достойного государева двора?
Пока я судорожно измышлял, как бы уговорить князя, щенки один за одним прошли через руки псаря, ещё двоих определили князю на потеху, других двух оставили на продажу. Я замер в предвкушении. Настала очередь Баскака. И тут псарь перелез обратно, даже не взглянув на него. Гнев обжег моё горло.
– А как же этот? – воскликнул я.
Псарь изумился.
– Какой этот, соколик?
– Вон тот, с одним пятном.
– Да, Федотка, покажи, что там за зверь такой.
Нехотя псарь забрался обратно, схватил Баскака за шкирку и поднёс к нам. Недовольный таким обхождением, щенок беспрестанно крутился, скалил мелкие, как перловка, зубы и приглушенно рычал. Мне самому не нравилось, как старик держал его. Будто мясник – птичью тушку.
– Приглянулся он тебе, да, соколик? Ещё бы, крепкий такой, важный, масть необычная. Неплохой пёс, но…
– Да посмотри на его глаза! – князь брезгливо поморщился.
Глаза Баскака глядели на меня двумя бельмами с узкими точками зрачков.
– Это же выродок! Таких только топить и чем раньше, тем лучше. Федот, почему он ещё здесь? Ты что, совсем из ума выжил такое на дворе держать?
– Прости, князь–батюшка, не доглядел, старый стал, слепой как курица.
Псарь бросил щенка к остальным. Я смотрел, как мой любимец неспешно поднимается и семенит прочь от братьев, и морок любви пропал без следа. Сразу бросилась в глаза нелепая косолапая походка, изогнутая дугой спина, несуразность всего его округлого тельца. Мне стало душно, словно из псарни вытянули весь воздух.
Выродок. Мой любимец – выродок.
Пощечина стыда наотмашь обагрила щёки.
– Ты чего нос повесил, Петруша? Неужто правда по сердцу пришелся?