- Могу ли я вас уверить, что вы можете говорить со мной совсем откровенно?
- Ложь заведомо запрещается. Я лгать не стану.
- Хорошо. Вы уважаете власть?
- Не уважаю. За что? Ленивы, алчны и пред престолом криводушны.
- Да, вы откровенны, благодарю. А как вы судите о податях? Следует ли облагать народ податями?
- Надо наложить и еще прибавить за всякую вещь роскошную, чтобы богатый платил казне за бедного.
- Гм-м. Вы откуда это учение черпаете?
- Из Священного Писания и своей совести.
- Не руководят ли вами иные источники нового времени?
- Все другие источники полны своемудрия, а я говорю то, что говорит Библия.
- Теперь скажите мне последнее: как вы не боитесь говорить то, что я слышу от вас?
- Что пишу - про себя пишу, а что говорю - то Библия говорит.
- Ведь я мог с вами обойтись совсем не так, как обхожусь.
Петр Петрович посмотрел на губернатора с сожалением и ответил:
- А какое зло можно сделать тому, кто на десять рублей в месяц умеет прожить с семьей?
- Я мог велеть вас арестовать.
- В остроге сытнее едят...
- Вас могли сослать за дерзость.
- Куда меня можно сослать, где бы мне было хуже и где Бог мой оставил бы меня?
Надменная шея склонилась, и рука губернатора потянулась к Лозовичу:
- Характер ваш почтенный, - сказал он и разрешил ему выйти.
Петр Петрович спешил домой, ведь там его ждал гость, в котором он при первом взгляде почувствовал незаурядного человека. Сам он был такой и таких уважал. Дома уже был готов ужин. На скудный стол Ваня выложил из сумки все, что у него было. И он стал лучше, богаче, чем обычно, и все были довольны.
После ужина Петр Петрович коротко рассказал о своей встрече с губернатором, скромно утаив свою смелость в разговоре с ним. А Иван поведал о своей жизни, о своей судьбе.
- И вот идет зима, - сказал он, - и так хотелось бы остановиться в Лохвицах и зиму поработать здесь за сапожным верстаком. У меня в сумке есть необходимый инструмент и даже материал.
- А зачем ему искать, где остановиться? - отозвалась жена квартального, - вот у нас комната за кухней. Она хоть и маленькая, но в ней светло, да и тепло от печки.
- Вот хорошо! - воскликнул сын Петя, придвигаясь к уже полюбившемуся ему Онищенко. - Я буду учиться сапожничать. Я давно хочу помогать папе хоть чем-нибудь. А это же ботинки шить!
- Видно, такова воля Бога о нас, - проникновенно сказал отец. - И верно, Петя, тебе скоро уже пойдет шестнадцатый. Кончишь гимназию, а учить тебя дальше нет средств. Надо обучаться какому-нибудь ремеслу. А сапожное ремесло хорошее. Всегда есть работа и всегда около тебя заказчики. И тебе слово доброе принесут, и ты сможешь сказать.
После ужина и допоздна шел разговор об истине, о Евангелии. Онищенко больше молчал, дав свободу Петру Петровичу излить себя. И старик в этот вечер был прекрасен. Радовало Ивана, что у Петра Петровича было такое влечение к нравственной стороне Евангелия: как верно жить, как поступать, в чем познавать волю Божью.
Долго время не тянули. На следующий день был сооружен невысокий сапожный столик, стулья, нашли деревянную лампу с абажуром. Петр Петрович нашел обувь, требующую ремонта, и дело началось. Софья Петровна, жена, сшила два фартука из полотна, побелила стены. Вывески писать не стали. Как меня здесь все знают, так, я чувствую, что все узнают, кто у меня и что у меня, - решил хозяин.
И это была правда. Не прошло и нескольких дней, как в дом квартального стали идти люди: кто отремонтировать старую обувь, а то и пошить новую. Сначала брали заказы из материала заказчика, а потом Петр Петрович взял взаймы денег у купца и принес целый тюк кожи.
В приеме заказов они никому не отказывали. С бедных платы не брали совсем. С более зажиточных брали кто сколько сможет дать. И никто этим во зло не пользовался. А наоборот, зная бедность и честность господина Лозовича, часто давали больше, чем это следовало по ценам других сапожников. Зато и качество работы говорило само за себя. Все делалось как для себя, как для Бога: крепко, добротно, чисто. Петя, который сначала делал дратву, готовил деревянные гвозди и точил задники, скоро освоил строчку передов, затяжку и присадку подошв и каблуков. Трудолюбивый Петр Петрович тоже включился в работу и с успехом в свободное от службы время помогал Ивану. Софья Петровна вела денежные дела и не могла налюбоваться своим Петей, так ревностно включившимся в дело труда. И то, что Петя первым определял, кому делать работу без оплаты и в этом не ошибался, ее радовало особенно.
Скоро к радости бескорыстного труда для людей прибавилась радость труда духовного. Иван, работая руками, говорил истину приходящим, говорил о жизни, учении и личности Иисуса Христа. И люди, послушав, поговорив, приходили снова с вопросами, за советом. И Петр Петрович был здесь у своего дела. Он без устали рассказывал, читал, напоминал.