Христос, Господь наш, есть цель, к которой мы все должны стремиться, а поэтому чем ближе мы к любви, тем ближе ко Христу в Его жизни.
Бог вочеловечился для того, чтобы наглядно представить нам видимый образ Своей любви, показать, как Сам Он есть любовь в Своем непостижимом, бесконечном Божественном существе. И чтобы люди уподобились и сообразовались в любви этому образу Божьему, который есть Иисус Христос.
Подобно тому, как во Христе Бог и человек соединены неразрывным союзом, так и любовь Божья неразрывно связана с любовью к ближнему. И как Божественное и человеческое естество во Христе нельзя отделить одно от другого, так нельзя отделить и любовь к Богу от любви к ближнему. Как нельзя оскорбить человечность Христову без того, чтобы не оскорбить и Бога, так нельзя без оскорбления Бога оскорбить человека. Ни один человек не может отделиться любовью своей от ближнего своего без того, чтобы не отделиться и от Бога. Нельзя гневаться на ближнего своего, не гневаясь в то же время на Бога...
И в этот момент проповедь Онищенко прервалась. В окно влетел камень, попал в стеклянную керосиновую лампу, и она разлетелась вдребезги. Горящий фитиль вспыхнул на полу, его погасили ногами, и в комнате стало темно. Горела лишь лампадка у иконы. Кто-то заплакал, люди зашевелились, заохали: что? что случилось? А во дворе раздался топот ног...
Глава 24. Покаяние Люши
А случилось вот что. В засаде засели шесть человек и ждали, когда собрание будет в самом разгаре. Обуреваемый духом противления, жалкий в своей злобе, Люша велел всем набрать в карманы камней и обломков кирпичей за пазуху, и также приготовить палки на случай обороны. Задача была - сделать переполох тут, а потом еще ударить в церковный колокол. Люша знал, как настроены против сборищ евангелистов и священник, и волостной старшина, и урядник. На колокол все сбегутся и, в зависимости от поведения штунды, все примет должное развитие. Люша дважды посылал посмотреть, что там делается. Но последние два, как ушли, так и не возвращались. Как потом узнал Люша, они остались слушать Слово Божье, как и другие односельчане, и не вернулись больше к нему. Тогда Люша пошел сам и с ним четверо. Подошли к дому. Шагах в десяти было два открытых окна. У одного из них стояли люди, около другого - никого не было. С минуту Люша стоял, чувствуя, что у него дрожат колени и неровно дергается правая рука. Он вытащил из кармана кусок кирпича, который положил туда на всякий случай, и, размахнувшись, бросил его в комнату повыше. Раздался звон разбитой лампы, в комнате вспыхнуло и погасло. Кто-то заголосил. К окну бежали.
Весь замысел о нападении, о камнях и колоколе, о том, что сбегутся все на расправу - все рухнуло. На Люшу вдруг напал дикий страх. Не раскрывая рта, он схватился за голову и бросился бежать в темноту улицы. Его соратники быстро зашли во двор и смешались с выходящими из дома людьми. Несколько человек погнались за убегающим и вскоре догнали Люшу.
- Не бейте! Не бейте! - жалостно пробормотал он, закрывая голову руками.
- Та нихто тэбэ не бье, а надо бы, - сурово сказал самый молодой из догнавших его.
- Не говори так, ты не о том сейчас слушал, - сказал тот, что постарше. - А ты, Илья, иди с нами. Пойдем, расскажешь, поклонишься людям в ноги. Да не дрожи так, никто бить тебя не будет. Если бить, то всех нас бить надо, не за то, так за другое...
- Пустите меня, - нагнув голову, глухо сказал Люша. - Виноват я и мне стыдно явиться перед людьми этими. Но молодой поимщик взял Илью за руку и твердо сказал:
- Никто тебя не отпустит. Идем, а не то, поволочем тебя.
- Не надо, сам пойду, - неожиданно сказал Люша и пошел к дому, где гудела толпа людей.
Подходил к дому Илья уже твердой походкой. Маленький, постоянно сутулящийся, он вдруг выпрямился и стал как будто выше ростом. Войдя в калитку, он сказал:
- Давайте зайдем в дом.
От соседей принесли лампу, зажгли, повесили под потолок, сняв разбитую. Иван и Герасим все еще стояли в своем углу под образом с лампадкой, ожидая, пока все снова войдут в комнату. Люша вошел и стал посреди комнаты, посмотрел на Герасима, затем внимательно на Ивана. И вдруг встал на колени и перекрестился:
- Проститеменя, окаянного! Тебя, Герасим, я давно знаю, адруга твоего вижу в первый раз. Простите меня и научите, что мне делать. Негодный я, мерзавцем сделался. Пью, ем хлеб, заработанный другими, безобразничаю в селе, ворую. Разве я человек? Потому и вышел я на вас с камнями, что больно мне вас слушать.