- Ваше высокоблагородие, - тихо, просительно обратился Федор к приставу. - Разрешите мне запрячь лошади и везти сына и стражников до тюрьмы.
Это было не по уставу, так не полагалось, но пристав был покорен этими людьми, этим необычным арестантом, этой верой и готовностью идти страдать. Пристав как-то по-своему верил в Бога, слыхал кое-что из Евангелия, когда его читали в церкви, но он служил, кормил семью и не мог во всем поступать по велению совести. И он также тихо сказал отцу:
- Из села мы выведем, как положено. А там повези их, скажешь, я разрешил. Да я и сам скажу им.
Ивана медленно повели со двора. Зазвенели кандалы, и это было страшно. Все молча проводили их до ворот. Старший конвойный велел всем оставаться здесь, за ворота не выходить, подал команду, и Иван, сопровождаемый двумя пешими стражниками с ружьями наперевес и двумя верховыми с обнаженными саблями, пошел, куда ему указали. Пристав и урядник сели в карету и, перегнав конвой, скрылись вдали.
Семья стояла и смотрела вслед страшной процессии. Тетя Катя поддерживала мать. Когда зашли в комнату, мать упала на постель и беззвучно заплакала. Тетя Катя опустилась на колени возле нее и тихо ласкала сестру. Отец сел на стул, голова его склонилась на грудь, он тоже заплакал. Все, что так мужественно и долго сдерживалось, все прорвалось наружу. Потом Федор поднялся, запряг дрожки и, простившись со всеми, оставляя их на попечение тети Кати, поехал догонять сына. Версты за две от села он нагнал идущих. Конвой остановился.
- Его высокоблагородие сказали... - начал Федор, но верховой прервал его:
- Знаем, нам сказали. Сади его.
Конвойные помогли Ивану сесть на дрожки - в кандалах ногу на ступеньки поднять было нельзя - и сели сами. Один рядом с арестантом, другой - с Федором, и дрожки тронулись. Верховые конвойные поехали впереди.
Солнце стало пригревать, степь дышала ароматом трав, пели жаворонки. А по дороге ехали не труженики поля, а ехали люди с ружьями и саблями и везли другого, такого же человека, рожденного, как и они, для труда и любви, везли в тюрьму, в неволю, на мучения и страдания.
Долго ехали молча, каждый отдавшись своим невеселым мыслям. Когда верховые отъехали немного вперед, Федор попросил:
- Вы ему хоть руки развяжите глаза протереть, картуз поправить.
- Та можно. Цэ можно, - сказал сидящий рядом с Иваном и, положив ружье на колени, развязал ему руки.
- Ты что, евангелист? - спросил другой конвойный.
- Это что значит, что вы все время молитесь? Рассказывают, когда не приди к ним, они на коленях и молятся.
Иван улыбнулся и повернул голову, без злобы посмотрел на спрашивающего:
- Да, мы евангелисты. Мы молимся, как и все должны молиться, но не все время на коленях. А вы молитесь?
- Молюсь! - сказал конвойный. - Каждое утро и каждый вечер, перед святой иконой и с крестным знамением.
- И хорошо делаешь, что молишься. Молиться надо непрестанно, всегда. Встаешь ли, идешь, трудишься или что другое делаешь - все время помнишь Бога, все время помнишь, что такое грех и что его нельзя делать. Живешь, как молишься. И молитва всегда, во всей жизни!
- Что-то ты чудное нам говоришь, - сказал конвойный. - А батюшка говорит: осени себя крестным знамением, низко поклонись святым и угодным будешь Богу и людям. Богу угождать нужно.
- Богу можно угодить и самой жизнью. Если бы ты так молился, то может и не пришел бы вот так вести меня в кандалах в тюрьму. И пристав не приказывал бы тебе. И жили бы мы в трудах и в такой молитве - слава Богу, как... - Иван посмотрел вверх, где вился жаворонок, - жили бы вот так, как птица поет, славит Творца своего!
Становилось жарко. Солдаты положили ружья сзади дрожек и расстегнули воротники. Теперь похоже было, что едут просто люди и мирно разговаривают о чем-то важном и хорошем.
- Может, кандалы снять? - участливо спросил один.
- Не надо, - сказал Федор, - у вас свой порядок есть. Спасибо вам и за то, что вы позволили нам ехать, руки развязали. Бог вам воздаст за все доброе.
К вечеру села стали попадаться чаще, приближались к Николаеву. Встречные: и пешие, и конные, и на подводах - внимательно всматривались в странников на дрожках и качали головами, иногда крестились. Вдруг Иван услышал голос: "Это же Ивана повезли Онищенко!"
Скоро показались фабричные трубы города Николаева. Когда уже совсем стемнело, они подъехали к тюрьме и там переночевали.
Когда отец на дрожках уехал догонять конвой, тетя Катя увела плачущую мать в дом. Надя долго стояла у ворот, не смея рыдать и кричать от горя, как ей хотелось. Только слезы заливали лицо и сдавливало горло от боли, от слез.