- Но как, как получить эту веру? - со слезами на глазах сказал рядом сидящий рыжий арестант.
Все это со сложным чувством слушал Бернадский, изредка поглядывая на Ивана. "О, если бы все это была правда, - думал он, - то весь мир был бы верующий. Почему же люди не пользуются этой волшебной верой? Как бы это было хорошо. Верь и по вере все получай. Но быть евангелистом все же не так легко. Быть евангелистом - это значит быть новым, чистым, святым, оправданным человеком. Кто бы не захотел стать с чистым сердцем после таких тяжких грехов, как у меня? О, если бы мне вернуть невинное детство, чистую юность, я бы совсем по-другому провел свою жизнь. Но можно ли человеку, живя на грешной земле, быть чистым? Если бы можно было отнять у кого-нибудь такую веру, она уже была бы у меня. А выковать? О, нет, это невозможно, это не для меня..."
- Стойте! - вдруг сказал Бернадский. - Стойте. Тихо. Я вам спою, скажу, чем болит моя душа. Слушайте.
Все замерли. Он подошел к бачку с водой, зачерпнул кружкой и, налив в ладонь, смочил горящее лицо. Затем отерся подолом рубахи, стал посреди камеры и тихо, правильным голосом запел:
Не для меня придет весна,
Не для меня Бух разольется,
И сердце радостью забьется
Не для меня, не для меня...
Не для меня в краю родном
Семья на праздник соберется.
"Христос воскрес" - там запоется
Не для меня, не для меня...
Не для меня в саду родном
Вдруг соловейко распоется,
И девушка слезой зальется
Не для меня, не для меня...
Не для меня в краю моем
Весною лес зазеленеет,
И роза нежно заалеет
Не для меня...
Но для меня в краю чужом,
Где все засыпано снегами,
Где ждет урядник с кандалами,
Вот это только для меня...
Бернадский тяжело вздохнул. В камере было совершенно тихо. Все погрузились в мысли о себе. И каждый ставил в эту песню себя: не для меня, не для меня. И как бы в противовес этой песне еще звучали слова из Евангелия, что читали сегодня: "И все, чего ни попросите в молитве с верою, получите",
И эти строки глубоко запали в сердце каждого арестанта. Требуется выход: надо просить, а просить - это значит покаяться. А для покаяния необходима вера. Как все будет? Как выйти из этого состояния?
Но вот старый, беззубый, прежде времени облысевший вор тихо, но так, чтобы слышали все, запел свою старую песенку:
Хожу я в Керченском саду,
Я весело гуляю.
А дело в окружном суду,
Чем кончится - не знаю...
- Замолчи ты, старое отребье! - с досадой прикрикнул на старика Бернадский и подошел к Ивану.
- Скажи мне, Ваня, - с необычайной для его голоса теплотой сказал он, - а как это могло быть, что Иисуса хотели побить камнями, а Он прошел между ними и ушел незамеченным? Ты мог бы совершить такое?
- Я так не могу, но знаю, что твердая совершенная вера в Иисуса Христа, в Его учение, может такое сделать и со мной, и с тобой.
- И если я, Ваня, буду иметь такую веру, то Бог выведет меня, страшного вора и разбойника, из тюрьмы?
- Да, Сергей Иванович. Такая вера и оправдает тебя, и выведет. Пошлет Бог ангела Своего и откроет двери, откроет ворота и судить тебя больше никто и никогда не будет.
Кто-то злобно рассмеялся.
- Что ты нам сказки баешь, - сказал бывший прапорщик, у которого на счету было четыре жертвы.
- Неправду ты говоришь, Иван, - подтвердил другой голос. Бернадский колебался, но перевес брала гордость и обида за обман. Он снова подошел к нарам и угрожающим тоном сказал Ивану:
- Ты что, хочешь сказать, что слова твои - правда или просто дурачишь нас? Берегись, ты можешь поплатиться головой.
В камере воцарилась гробовая тишина. Так бывает в лесу перед бурей. В среде воров существует закон: если вор ударил вора и тот упал, он его поднимет и они остаются друзьями. Если же вор вора в чем-либо обманет - они враги навсегда. Или должны разойтись в разные стороны.
Создалась ситуация, на которую, вполне возможно, рассчитывало начальство, посылая Онищенко в среду преступников: или он должен доказать им то несбыточное, о чем говорится в Евангелии, или будет уничтожен за обман, за одурачивание...
Это понял и перечувствовал сейчас и Онищенко. Он сказал им слишком много, и теперь надо подождать, чтобы шли события, пробуждение, покаяние, рождение для той веры и действий, которые освобождают людей буквально, сейчас, навсегда.
Глава 13. Покаяние Бернадского
Наступила ночь. Тревожная для Ивана, тревожная для всех, кто полюбил его за кроткий нрав, теплоту сердца, за чтение Евангелия и за ясный ум в разъяснении. И за то добро, которое он отпускал по водам. Разделение сумки сухарей серебряной канвой легло в определение его образа, в представление о нем людей.