- А что нам делать? И сила может оказаться у них. Вы слышали, что говорил Бернадский. Для него сейчас нет неволи, есть свобода духа. Давайте остановимся, подумаем и решим, как нам лучше поступить. Вы готовитесь производить допросы и дознания, но не будьте с ними суровы и жестоки. Не ожесточайте их, а дайте волю их признаниям. Я верю, они теперь другие. Они же не звери, а люди...
Глава 18. Бернадский напутствует
В камере Бернадского ждали. Днем Онищенко читал им притчу о блудном сыне, и после чтения всех потряс рассказ-признание одного арестанта, как он попал в тюрьму. Особенно трогательным был конец рассказа:
- ...И потерял я жалость к тем, кого убивал. Что муху убить, то для меня человека зарезать. Один раз я забрался в квартиру, а там лежит на кровати старуха. Когда я подошел к ее кровати, чтобы убить, она проснулась. Поняв, зачем я пришел и что хочу с ней делать, она не испугалась, не стала, как обычно, кричать и звать на помощь, а поднялась, посмотрела мне так внимательно в лицо и вдруг тихо спросила: "А тебе не жалко меня?" Я ударил ее кодом и убил, но как что-то оборвалось во мне. Ее глаза, этот ее голос, вопрос как будто замерли передо мной. Я бросил нож и ушел. И идти никуда не мог, а пошел прямо в полицию и сказал: "Я убил старуху". Меня взяли, судили и вот иду на каторгу на всю жизнь. А мне теперь хорошо. Признанием я как бы сбросил все с души. И вот теперь Бернадский, Ваня, Евангелие. До могилы спасибо!
Когда Бернадский вошел, все встретили его радостно, как родного брата. Он стал рассказывать:
- Встретили меня хорошо, в полном составе: и прокуроры, и батюшка, и сам губернатор; в кандалы не заковывали, руки не вязали, пригласили сесть на стул.
- Чаем не угощали? - пошутил кто-то.
- Нет, чаем не угощали, но давали целовать крест и Евангелие. Я не стал. Я сказал, что и так буду говорить правду, только правду.
- Ну и что ты рассказал им? Какую правду?
- Правда одна, как перед Богом. Рассказал все, что делал злого за мои двадцать два года злодейства. Ничего не утаил.
- И всех, кто с тобой был, тоже назвал? Это ведь тоже правда?
- Нет, ни одного имени я не назвал и не назову. Только то, что делал я как злодей и только я.
- А если спросят, как ответить? Ведь неправду говорить нельзя?
- А молчание, зачем оно нам дано? Помню, в камере надзиратели искали у нас иголку: видели в глазок, что шили мы, латали, штопали. А уголовникам нельзя. Те зашли, спросили: "Где игла?" Отвечаем: "Не знаем". А ее спрятали над дверью. Одного спросили - "Не знаю", другого - "Не знаю". Тогда к набожному старичку. "Ты, дедушка, веришь в Бога, ты не скажешь неправду. Где игла?" А старик молчит и ничего не отвечает. Сказали: "Посадим в карцер, бить будем и ты скажешь". Две недели сидел старик в карцере, обливали там его водой, кашлять стал грудью, а не сказал. Надо говорить только правду, а если нельзя - молчать, как умел это делать Христос, когда не нужно было отвечать ни слова. Даже правитель дивился.
- Ну и что они сказали?
- Поверили. Всему поверили. Ничего не сказали. А что они скажут? Будут судить, там все скажут. Ну и милости от них мне не надо. Мне, чтобы совесть не мучила, не судила, зло камнем не давило. А сейчас так мне петь хочется. Знаю твердо, никогда я не буду ни убивать, ни красть, ни даже кричать на глупого человека. Ну а губернатор сказал, что для человека, которым не изворачивается, а говорит правду, даже в душе сурового судьи появляется теплота и милость. И это тоже правда. Барнадский попросил подать ему воды и, взяв глоток, продолжал:
- Скоро нас поведут на допросы, все будет. Уведут и меня, уведут и Ваню, - он тепло посмотрел на Онищенко. - Мы все стали совсем, совсем другими, но это до первого поворота, а там все наши привычки будут тащить нас назад. Вот мне и сейчас трудно говорить. Почему? Моя речь за двадцать два года тюрьмы стала вся почти руганью. Теперь я не могу ругаться, но я почти и не могу говорить. Нет связывающих слов, которые я говорил даже во сне. И надо время, чтобы научиться говорить верно и чисто. Так и во всем. Но это дело времени. Ты как думаешь, Ваня? Расскажи нам ты. У тебя речь чистая, ты, наверное, никогда не сквернословишь?