- Если ты сегодня покаешься и возвратишься в лоно православной церкви, тебе предоставляется свобода. Если не покаешься - тебя ждет далекая, холодная Сибирь.
- Согласен в Сибирь.
- Посмотри на свои кандалы, на руки, в каком ты положении. А мог быть и в таком положении, как вот эти юноши, в почете и смирении и не стоять перед судом.
- Скажите, кто из нас сегодня сидит на месте Каиафы, и кто на месте Христа стоит со связанными руками?
- Ты богохульствуешь! - повышая голос и теряя спокойстие, сказал протоиерей.
- А как иначе смотреть на вас и на меня?
- Ты - еретик и говоришь мерзость. Тебя надо судить и подвергнуть жестокому наказанию.
- Каким судом судите, таким будете сами судимы.
- Не я тебя буду судить. Суд тебя осудит именем императорского величества.
- Бог будет судить всех нас.
В это время тихо открылась дверь, и в зал вошел мальчик лет десяти с большим букетом цветов. Он быстро подошел к сидящему впереди губернатору и подал ему цветы.
- Возьмите, пожалуйста, эти цветы! - просящим голосом сказал он.
С детства губернатор обожал цветы. До глубины души тронутый, он поднялся из-за стола, приподнял мальчика и поцеловал его.
- Кому эти цветы, мальчик?
- Сегодня моя мама именинница. В этот день я всегда дарил ей цветы. А сейчас вы отобрали у меня маму и посадили в тюрьму. Я принес ей цветы, а их не берут. А мне сказали отдать букет сюда вам, возьмите его! - и мальчик заплакал.
Дрожащими руками губернатор взял из рук мальчика букет; цветы стали рассыпаться, и несколько крупных лепестков упали на стол и на пол.
- Господа! - сказал Полищук, обращаясь к присутствующим. - Вы свободны, заседание кончилось. Можете идти.
Когда все вышли, он приказал выйти за дверь и стражникам. Оставшись только с Онищенко и мальчиком, губернатор в волнении подошел к окну и долго смотрел на улицу, где в зелени возились воробьи, мимо проходили люди. Достав носовой платочек, он вытер глаза и повернулся к мальчику.
- Как тебя зовут? Как зовут твою маму? Хорошо, иди домой, а я сегодня же передам букет твоей маме и скажу, какой ты у нее хороший.
- Спасибо, дядя! - весь засветившись, сказал мальчик и почти выбежал из комнаты.
А губернатор подошел к Онищенко и по-отечески поцеловал его в лоб.
- Все, что я могу для тебя сейчас сделать - это развязать тебе руки и сказать, что глубоко уважаю и полюбил тебя. Да благословит Бог пути твои.
- Ваше благородие, - тронутый до глубины души, сказал Онищенко, - спасибо за все. Но я хотел бы попросить вашей милости: разрешить мне пойти в Сибирь без конвоя, самому. Куда скажут. Даю слово.
- Хорошо, все, что в моих силах, я для тебя сделаю, - сказал губернатор, развязывая арестованному руки.
Освобожденными руками Иван крепко обнял пожилого доброго человека. Губернатор открыл дверь. Вошли стражники, губернатор вышел и быстрыми шагами удалился. Арестанта расковали и отвели в камеру.
Глава 20. Прощание с камерой
Когда Онищенко подвели к двери, надзиратель сказал ему:
- А тебе передача из дома. - И внес за ним в камеру большую сумку.
- Ну как, Ваня? - почти хором спросили его все ожидающие в камере.
- Все хорошо, предлагали свободу, но сначала покаяться и стать православным. А я не могу. И, наверное, пойду в Сибирь. И хорошо, - добавил Иван, дрожащими руками развязывая сумку.
Перед Сибирью не дрожал он, а здесь заволновался. От отца, от матери. Их руками, их любовью сделана эта передача. Может, последняя. В сумке была целая гора сухарей и сушеных бубликов. И большая банка с медом.
Камера уже пообедала. Иван не стал требовать, чтобы ему принесли суп. Волнения и впечатления оттеснили желание есть, и он сказал:
- Вот, принесут кипяток, и мы устроим прощальную вечерю любви. И до кипятка он рассказывал арестантам о губернаторе, о мальчике с цветами. И каждый из слушающих отдался своим воспоминаниям о всех случаях, когда власть имеющие не были жестокими и бездушными, а проявляли добро. Хорошие люди на плохих местах - такой был вывод. И всем было очень жалко, что у этих хороших людей нет сознания и особенно нет силы оставить эти плохие места, заявить о своем неучастии в них, о своем внутреннем и внешнем протесте. И Онищенко говорил, что человек, не рожденный от Бога, хоть и добрый по своей натуре, по воспитанию, не может решиться оставить то, что возрожденный не может уже делать.
Когда вечером принесли кипяток, Бернадский с дежурным разложили на столе все принесенное. Так велел Онищенко. И пили все вместе чай с сухарями и медом. И ели все и насытились. И особенно насытились тем чувством братской любви, которое сопутствует рожденным от Бога. После чая, когда все было съедено и миски помыты, Иван проникновенно поблагодарил за все Бога: за пищу, за любовь, за все, что приходит человеку из рук Божьих. И после молитвы все окружили его, и он стал говорить: