Ровно катилась бричка но степной дороге юга Украины. Стояла жаркая пора созревания плодов. Хлеба давно уже убрали, и оставшиеся нивы желтыми полосами красочно подчеркивали приближение осени. Наливались зерна подсолнуха, созревали кочаны кукурузы, наливались соком дыни, арбузы. Навстречу едущим попадались брички, наполненные плодами. Едущие кланялись, и отец с сыном отвечали им.
- Когда тебя забрали, - продолжал отец, - все мы сначала плакали и горевали. А когда услышали, что ты в тюрьме любишь Бога, - успокоились. И только молились, чтобы Бог даровал и нам, и тебе силу и понимание Его воли. И вот видишь, как все хорошо. Трудно, очень тяжело, но хорошо.
- Это правда, тато, хорошо. Вы знаете, даже из тюрьмы мне не хотелось так скоро уходить. Я полюбил видеть там души людей, пробужденных к жизни. Это такая радость и торжество. Это редко может быть на воле. Только в страданиях оно бывает настоящим. А там ведь сплошное страдание. Я там всегда был рад видеть, что страдания так ярко открываются любовью, но радует и то, что там есть уже пробудившиеся, что они уже сами не могут не нести семена веры. А из этих семян какие деревья вырастают!
Иван увлекся рассказом, а Федор с удивлением и радостью слушал и смотрел на свое чадо, на своего старшего сына, который, может быть, навсегда расстается с ним, уходит в далекий, неизведанный путь. Нет большей радости для отца знать и видеть, что дитя его ходит в истине. Как верны эти слова! И стихают угрожающие бури. "Что вы так боязливы?" - сказал Иисус ученикам во время бури. Верить в неумираемость жизни, в вечную жизнь души, и знать, что душа ходит в истине. Чего можно страшиться?
Отец взял руку сына в свою, натруженную, и долго держал ее так. Лошадь шла, не требуя управления или понукания, как будто бы сама знала, куда идет.
- Я иногда думаю, - заговорил Федор, завидев на горизонте село, - почему Бог посылает в Сибирь? Ведь и здесь работы много. Но Бог мне на этот вопрос не отвечает. Наверное, я здесь не прав. У нас уже горит огонь Евангелия. Сколько у нас уже общин, сколько книг. Сколько у нас уже любящих и знающих жизнь по Евангелию, сколько проповедников и миссионеров. У нас тепло и сыто, да у нас и души горячие. А там, в стране снегов, безлюдья, медвежьих берлог, - кто там скажет, кто научит, кто жизнью своей покажет, как верно жить по-Божьему, в чем найти силу, чтобы жить по воле Пославшего?
Подъехали к селу. Отец с трудом удерживал слезы; Иван тоже готов был расплакаться. Приближались минуты расставания навсегда. Навсегда на этой земле...
Федор остановил лошадей.
- Вот здесь я подкормлю лошадку, здесь закусим на дорогу и попрощаемся, - сказал он, успокаиваясь и снова обретя равновесие духа.
Выпрягли лошадь и, задав ей корм, Федор разослал на сухой траве платок, выложил из сумки пищу, и, кратко помолившись, они покушали. Когда поднялись, Федор вытащил узел с деньгами, который хранил за пазухой, и подал сыну.
- Здесь, Ваня, деньги. Немного, но они пригодятся тебе в пути. Знаю, что ты даром хлеб есть не будешь. Знаю твои руки, знаю твою натуру и душу. Но в жизни все может быть. Это дар нашей семьи. Бери, не отказывайся. Пиши с дороги, твои весточки будут для нас большой радостью. Не беды будут нас печалить, а неизвестность. Помни это и жалей нас, любящих тебя. Ну все.
Федор протянул руку, и Иван, приняв дар, припал к груди отца. Они рыдали и не стеснялись друг друга.
- Преклоним колени, - вытирая лицо, сказал Федор. И два апостола правды, честности, добра, любви к Богу и к человекам склонились у брички. В деревьях шумели птицы, готовясь к ночлегу. Лошадь кончила жевать и, казалось, понимая все, смотрела на хозяина и его сына. А к небу неслась горячая молитва веры, надежды и любви.
Поднявшись, Федор снова привлек к себе своего 28-летнего сына и, когда глаза их встретились, вдруг сказал:
- А помнишь, Ваня?
И как эхо, как сама любовь, сын сказал:
- Помню, тато! - залитые слезами лица осветились улыбкой.
Да, вот Ване семнадцать лет, вот отец едет на ярмарку искать любимому сыну подарок, и сын провожает его. И он привез ему ангела...