Речь идёт об иконе «Спас в белоризцах», на которой Спас был изображён не в обычных пурпурных одеждах, а в белом одеянии, напоминающем об апокалиптических старцах. Икону, как мы видим, поместили в Благовещенском соборе Кремля. Скорее всего, она стояла на аналое слева от Царских врат. Иногда считают, что на иконе был изображён либо Страшный Суд, либо Апокалипсис, так как по композиции образы ангелов, Христа и святых, изображённые в белых одеждах, близки. Да и Троицкая летопись даёт нам более обширное описание подарка из Византии: «…и прислаша князю великому поминок, икону чудну, на ней же написан Спас и ангели и апостоли и праведницы, а вси в белых ризах». Иногда приводят доказательство того, что изображён был именно Страшный Суд, следуя той же записи в летописи: «…також и князь Михаилу Тверскому прислаша икону Страшный Суд». Однако этот отрывок текста можно прочитать и по-другому — «також» означает, что и Михаил Тверской получил в дар икону, но это не значит, что другая икона была с сюжетом Страшного Суда. Во всяком случае «Спас в белоризцах» стал одной из святынь как Благовещенского собора, так и Московского Кремля.
Преподобный Савва Сторожевский был прав в своём благословении, когда даже не намекал князю Юрию Дмитриевичу на его великую славу в итоге похода. Князь-воин три месяца рисковал жизнью, захватил много богатства, вернулся с ним в «отечество», отдал большую часть своему старшему брату (следуя законам родства и подписанному между ними договору). Но вся слава досталась не ему, а… Василию. Тот даже попытается, как замечал Карамзин, прослыть в сознании современников и потомков как «князь Василий — завоеватель Булгарии». Но не вышло. Не ужилось.
Именно с этого момента и начинаются незаметные, на первый взгляд, сложности во взаимоотношениях между братьями, которые уже не могла предотвратить даже их мать — Евдокия. Василий не мог так просто пережить и простить своему брату его победу и величие и всячески их позднее умалял. Вот почему мы так мало знаем об этом походе; потомки Василия и его летописцы отвели младшему брату лишь краткие упоминания (совсем замолчать о походе было невозможно). А чтобы слава и сила возможного преемника на московском троне не возросли ещё больше, Василий I не будет специально просить Юрия Дмитриевича совершать военных действий по его поручению или по братскому договору между ними.
Однако до кончины матушки их Евдокии оставалось ещё двенадцать лет. Она по-прежнему была в силе и умела останавливать внутрисемейные споры. Так же, как и продолжала устраивать семейную жизнь своих детей и внуков.
Об одном браке следует вновь рассказать особо. В 1400 году Евдокия женила своего героического сына Юрия — как мы уже знаем, на дочери великого князя Смоленского Юрия — Анастасии. Повествование об этом браке и необычной невестке необходимо, чтобы окончательно уяснить расстановку сил в московских властных кругах того времени и ещё раз показать ту роль, которую играла на заре XV столетия вдова князя Дмитрия Донского.
Анастасия — невестка из Смоленска
А похоронена она была в Москве в Вознесенском монастыре.
Мы помним, что по завещанию князя Дмитрия Ивановича все его сыновья, а также вдова — Евдокия получили уделы, земли и другое, как в наши дни сказали бы, движимое и недвижимое имущество. Второй по праву наследования сын княгини стал владеть подмосковным Звенигородом.
После событий 1395 года, ухода Тамерлана от Москвы и похода на восток Юрий получил достаточно средств для того, чтобы начать крупное строительство в своём уделе. Да и о свадьбе пора было подумать. Евдокия — видимо, предчувствуя близкую кончину, — пыталась в этом смысле устроить жизнь всех своих потомков.
И князь Юрий стал быстро осуществлять свои начинания, а также подыскивать себе, не без помощи матери, невесту.
В пределах Звенигородской крепости — на Городке — князь Юрий сразу же после получения удела в «отчину» начинает возведение собственного дворца. Причина банальна — надо было где-то жить. У местных бояр прекрасные хоромы в округе уже были в собственности, и новому удельному князю нельзя было «ударить в грязь лицом».