Время от времени в небесах, словно апокалиптические знамения, загорались гигантские костры — зажигательные снаряды попадали во вражеский дирижабль, и водород, наполнявший его, воспламенялся. Смысл происходящего — молодой инженер хорошо понимал это — выходил далеко за рамки обычного военного сражения. На глазах людей разворачивались фрагменты войны нового типа — тотальной войны машин. Творилось первое грандиозное действо одной из драм двадцатого века.
История дирижаблей… Расцвет и закат технической идеи, осчастливившей некоторых и принесшей несчастье многим. Первые дирижабли появились почти одновременио с самолетами. Одним из создателей дирижабля был отставной немецкий генерал граф Фердинанд фон Цепеллин. Он организовал компанию по строительству дирижаблей, когда ему уже перевалило за шестьдесят, и в 1900 году поднял в воздух свой первый исполинский корабль над: озером Констанца. К 1910 году дирижабли Цепеллина, которые стали называться по имени их создателя, летали уже над всей Европой. Были организованы первые коммерческие воздушные линии. Заплатив каждый по 50 фунтов, двадцать пассажиров, летя со скоростью 80 километров в час, могли наслаждаться отдыхом в комфортабельных салонах цепеллинов и созерцать землю с высоты нескольких сот метров.
К 1914 году дирижабли налетали в общей сложности свыше 250 тысяч километров и перевезли около 10 тысяч пассажиров. А самолеты еще оставались аттракционом, к тому же весьма опасным. Когда началась война, старый Цепеллин пережил настоящую радость. Втайне он задумывал свои корабли именно для военного применения.
Открывалась колоссальная возможность испытать свое детище в боях, войти в историю создания оружия.
Ночью 19 января 1915 года отряд дирижаблей-бомбардировщиков, руководимый ближайшим единомышленником Цепеллина капитаном Отто Штрассером, совершил первый налет на Лондон. Было сброшено несколько десятков бомб и убито четыре человека. Все дирижабли вернулись на базу невредимыми. Цепеллин и Штрассер воодушевились и принялись за разработку планов тотальной воздушной войны с противником на его территории.
Но промелькнуло несколько недель, и английское командование пришло в себя. Стали создавать войска, подобных которым не было в истории войн, — войска противовоздушной обороны. В них включили прожектористов, артиллеристов, пулеметчиков. Подготовили самолеты-истребители для ночных боев с дирижаблями. И цепеллины начали гореть.
С каждым налетом потери немцев увеличивались. Судьба предоставила возможность Евгению Чудакову наблюдатъ решающие сцены борьбы англичан с врагом. В 1916 году налеты на Лондон становились все более редкими. В одном из них погиб Штрассер. Из шестидесяти восьми построенных Цепеллином дирижаблей к концу войны осталось только семь. Их еще пытались использовать, пробовали строить и новые, учтя слабые места конструкций, обнаруженные войной. Но, как мамонты, эти грандиозные технические сооружения, не выдержав конкуренции с другими видами техники в жестоких военных условиях, были обречены. В тридцатых годах строительство дирижаблей было прекращено.
Зимой 1916/17 года на смену регулярным воздушным налетам пришли к лондонцам иные военные невзгоды. Стало плохо с продовольствием, с топливом. Скудное питание Евгений переносил легко, студенческая жизнь приучила его к столу более чем скромному. Труднее было смириться с холодом. В насыщенном морской влагой воздухе он пронизывал до костей. Появились и пресловутые туманы, обволакивающие словно холодной мокрой ватой. Близкие к нулю температуры переносились в Лондоне трудней, чем веселые московские морозы. В пансионе, где жил Евгений, верхний этаж не отапливался. По вечерам приходилось залезать в постель, как в снежный сугроб, долго корчиться и вертеться, чтобы согреть на ночь толстую перину.
Утром в кувшинах с водой, которую приносили для умывания, позванивали льдинки.
Весна наступила внезапно. Евгений так был занят работой, так утомлен бытовыми трудностями, что заметил приход весны только в апреле, когда зазеленел мох в щелях мощенных булыжником лондонских мостовых и голуби засуетились под черепичными крышами.
В душе Евгения произошла какая-то перемена. Матери он писал, что с работой справляется вполне, что удалось познакомиться с производством на передовых промышленных предприятиях Англии, что с жильем и одеждой все в порядке. Но чувствовались в строчках письма грусть, тоска, одиночество человека, впервые оказавшегося далеко от родных краев, среди незнакомых людей, чужих обычаев. Он вполне овладел языком, привык к новому образу жизни, у него появились свободные деньги и время, но не было сердечной обстановки, в которой прошла вся его предыдущая жизнь. В Сергиевском ее создавала мать, в Богородицке и в Москве — студенческая компания, в Орле — семья Михаила Михайловича. И вскоре произошло то, что обычно происходит в подобных случаях. Евгений влюбился.