— Помнишь, Евгеша, как куры нам раньше под машину кидались и как ты на них злился, все боялся задавить? А теперь хоть бы одна выскочила…
Приехав в Плавск, они убедились, что о курах здесь уже почти забыли. Свирепый голод царил и в Туле и тут. Гражданское население получало мизерные количества продуктов по карточкам. Но до чего же обрадовались Чудаковы, когда навстречу им из старого крепкого дома, где прошло детство Евгения Алексеевича, вышла Павла Ивановна. Аккуратная и озабоченная, она выглядела так, будто и не было этих кошмарных пяти месяцев оккупации, голода, боев. Только тоньше стала вдвое, и лицо иссохло, посерело.
Евгений Алексеевич бросился к матери в объятия, спрятал ее голову у себя на груди.
Вера Васильевна говорит:
— Это был один из немногих случаев нашей жизни, когда я увидела слезы на его глазах.
Потом пошли в дом, выложили на стол куль крупы и килограмм масла — подарки по тому времени царские. Сели, заговорили о войне, о жизни.
— О жизни-то, сынок, поговорить можно, — заметила вдруг Павла Ивановна. — Да и о смерти помнить надо. Может, вот она — за углом стоит, дожидается…
Тут-то гости и узнали, что Павла Ивановна, когда поняла, что уехать не сможет, по деревенской традиции заказала себе гроб и спрятала его на чердаке. Но немцы ушли, гроб, слава богу, не понадобился. Суждено было ему простоять на чердаке еще несколько лет.
Семейное застолье прервалось неожиданно. Прибежала всклокоченная девчонка с криком:
— Тетя Павла, тетя Павла, мамка разрешается…
И «тетя Павла» быстренько собрала свой старенький акушерский саквояж и пошла туда, где без нее обойтись не могли. В суровую военную пору, забравшую на фронт большинство медицинских работников, эта маленькая сухонькая старушка на восьмом десятке вернулась к своей давней профессии, так нужной во все времена. И возобновила свою практику вполне успешно.
Вечером того же дня, на закате, Чудаковы двинулись в обратный путь. Снова резанула душу непривычная суровость пейзажа, бедность звуков. Ни заливистой петушиной многоголосицы, ни ласкового коровьего «му-у-уу», столь обычных в довоенные времена, столь сладостных сердцу. Только напряженные возгласы уставших людей, железный скрип да скрежет…
Через два месяца Чудаков внес крупную сумму в Фонд обороны. На эти средства был построен танк Т-34, успешно провоевавший до конца войны.
А ровно через год, летом 1943-го, Чудаковы всей семьей возвращались в Москву из Казани. Немецкие войска были отброшены на запад, к Белгороду и Курску. Советская авиация и ПВО в битве за Москву одержали полную победу над гитлеровскими военно-воздушными силами. Академические учреждения потихоньку возвращались в родной город…
Новые впечатления, вспоминает Татьяна Евгеньевна, нахлынули уже в дороге. Где-то под Москвой поезд, на котором ехали Чудаковы, задержался на станции. Пассажиры вышли из вагонов и увидели невдалеке странный эшелон. Он состоял из закрытых вагонов-теплушек, охранялся несколькими пожилыми красноармейцами с длинными винтовками-трехлинейками в руках, но выглядел довольно весело. Часовые курили, обменивались прибаутками, пересмеивались. А из теплушек неслись многоголосый говор, смех, песни.
Таня с Верой Васильевной подошли поближе. В окнах вагонов появились лохматые головы, улыбающиеся небритые физиономии людей в затрепанной военной форме непривычного покроя. Громко тарабаря на непонятном языке, они время от времени произносили, забавно коверкая, русские слова «папироса», «табак», «хлеб», «меняй» и протягивали подошедшим цепочки, медальоны, крестики, колечки. Оказалось, в эшелоне — пленные венгры, воевавшие на стороне Германии. Как объяснил один из них, немного знавший по-русски, им сейчас гораздо лучше, чем когда их гнали на Восточный фронт. Как сказала дочери Вера Васильевна, ставшая немного суеверной за трудные военные годы, встреча с такими пленными — доброе знамение.
В Москву приехали днем. Было жарко и пыльно, но город выглядел спокойным. Кое-где на окнах еще сохранились бумажные полоски, на столбах и крышах по-прежнему торчали черные громкоговорители, но они теперь не гудели с утра до ночи, а включались только для трансляции особо важных сообщений. На улицах встречались военные. Форма на них сидела ладно, и держались они уверенно.
Дом Чудаковых в Большом Харитоньевском переулке уцелел, хотя трещина от памятной бомбардировки все еще зловеще змеилась вдоль стены. С трепетом семья переступила порог квартиры, которую поспешно покинула два года назад. Через несколько минут сентиментальные восклицания закончились. Дел у каждого члена семьи оказалось предостаточно.