Да ты видать не верно просишь.
Постой, ведь ты меня не бросишь
На целый вечер одного?
Не ссы — добьемся своего!
— Скажи там есть еще одна?
Родная Ольгина сестра?! Свези меня!
— Ты шутишь? — Нету?!
Ты будешь тулить ту я эту.
Так что ж — мне можно собираться?
И вот друзья уж рядом мчатся.
Но в этот день мои друзья
Не получили ни хуя,
За исключеньем угощенья
И рано испросив прощенья
Их сани мчат дорогой краткой.
Мы их послушаем украдкой.
— Ну что у Лариных?
— Хуйня! Напрасно поднял ты меня.
Ебать там ни кого не стану,
Тебе ж советую Татьяну.
— А что так? — Милый друг мой Вова,
Баб понимаешь ты хуево.
Когда-то в прежние года
И я драл всех, была б пизда.
С годами гаснет жар в крови,
Теперь ебу лишь по любви.
Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.
Домой приехал, принял дозу,
Ширнулся, сел и загрустил.
Одной рукой стихи строчил,
Другой хуй яростно дрочил.
Меж тем, двух ебырей явленье,
У Лариных произвело
На баб такое впечатленье,
Что у сестер пизду свело.
Итак, она звалась Татьяной.
Грудь, ноги, жопа без изъяна.
И этих ног счастливый плен
мужской еще не ведал член.
А думаете, не хотела она
попробовать конца?
Хотела так, что аж потела,
Что аж менялася с лица.
И все-же, несмотря на это,
Благовоспитана была.
Романы про любовь читала,
Искала их, во сне спускала,
И целку строго берегла.
Не спится Тане, враг не дремлет,
Любовный жар ее объемлет.
— Ах, няня, няня, не могу я,
Открой окно, зажги свечу…
— Ты что, дитя? — Хочу я хуя,
Онегина скорей хочу!
Татьяна рано утром встала,
Пизду об лавку почесала.
И села у окошка сечь
Как Бобик Жучку будет влечь.
А бобик Жучку шпарит раком!
Чего бояться им, собакам?
Лишь ветерок в листве шуршит,
А то, глядишь, и он спешит…
И думает в волненьи Таня:
«Как это Бобик не устанет
Работать в этих скоростях?»
Так нам приходится в гостях
Или на лестничной площадке
Кого-то тулить без оглядки.
Вот Бобик кончил, с Жучки слез
И вместе с ней умчался в лес.
Татьяна ж сидя у окна
Осталась, горьких дум полна.
А что ж Онегин? С похмелюги
Рассолу выпил целый жбан,
Нет средства лучше, верно други?
И курит топтаный долбан.
О, долбаны, бычки, окурки!
Порой вы слаще сигарет.
Мы же не ценим вас, придурки,
И ценим вас, когда вас нет.
Во рту говно, курить охота,
А денег, только пятачок.
И вот, в углу находит кто-то
Полураздавленный бычок.
И крики радости по праву
Из глоток страждущих слышны.
Я честь пою, пою вам славу,
Бычки, окурки, долбаны!
Еще кувшин рассолу просит
И тут письмо служанка вносит.
Он распечатал, прочитал,
Конец в штанах мгновенно встал.
Себя не долго Женя мучил
Раздумьем тягостным. И вновь,
Так как покой ему наскучил,
Вином в нем заиграла кровь.
Татьяну в мыслях он представил.
И так и сяк ее поставил.
Решил Онегин — в вечеру
Сию Татьяну отдеру.
День пролетел как миг единый
И вот Онегин уж идет,
Как и условлено в старинный
Парк. Татьяна ждет.
Минуты две они молчали,
Подумал Женя ну держись.
Он молвил ей: «Вы мне писали?»
И гаркнул вдруг: «А ну ложись!»
Орех могучий и суровый
Стыдливо ветви отводил,
Когда Онегин член багровый
Из плена брюк освободил.
От ласк Онегина небрежных
Татьяна как в бреду была,
Шуршанье платьев белоснежных
И после стонов неизбежных
Свою невинность пролила.
Ну, а невинность это, братцы,
Во истину и смех, и грех,
Коль, если глубже разобраться —
Надо разгрызть, что б съесть орех.