Евней хотел возразить, но друг, подняв руку, жестом попросил не перебивать.
— Дорогой Евнейжан, неужели ты такой наивный, не понимаешь, что натворил? Я знаю, что ты прямой потомок легендарного батыра, теперь-то я убедился окончательно: только настоящие батыры идут, как ты, напролом… — И, взяв с полки тот самый номер «Знаменя», открыл страницу с очерком Евнея. — Вот, прочитал твой очерк с карандашом в руке, ты назвал здесь 72 казахстанских ученых, среди них — русские, казахи, татары, украинцы, евреи… Начал перечень с Абая и Чокана, заканчиваешь Шапыком Чокиным, Шахмарданом Есеновым. Конечно, Сатпаева и Ауэзова особо выделил, я бы сказал, с любовью описал их. Даже ученых среднего поколения, таких как Байконуров, Дар-канбаев, Толыбеков, никого не забыл. Всем им даешь отличные характеристики, кое-кого вообще сочно описал, например Ишанбая Каракулова… Однако в твоем очерке нет имен двух ученых. Кого же? Нет обоих братьев Кунаевых! Ты, наверное, их не считаешь настоящими учеными, раз не отметил среди светил казахстанской науки…
Евней прокашлялся, дав знать, что хочет привести свои аргументы. Но хозяин дачи уже не мог остановиться.
— Вчера я снова перелистал подаренные тобою книги на казахском и русском языках. Где напечатан «Человек, родившийся на верблюде», изданные в 1975 и 1977 годах, надеялся, что ты свою «политическую» ошибку, допущенную пять лет тому назад, уже исправил… Нет, никого из них, ни старшего, ни младшего Кунаева — в твоих книжках не нашел. Значит, твоя «забывчивость» по этому щепетильному вопросу не случайна, это уже выглядит как открытый вызов им. «Не хочу говорить о вас. И все. В конце концов, кто мне нравится, а кто нет и как о них писать — мое писательское право» — так, дружище, получается…
— Ты хоть пожалел бы меня…
— Это и есть тот случай, Евней, когда истинный друг говорит правду тебе в глаза, какой бы она ни была беспощадной, — выпалил он. — Возможно, подхалимы из окружения первого секретаря — ты не считай их ротозеями, они все умные — не в рабочем кабинете, а во время отдыха, держа твои две книги в руках, могли, как сексоты, сказать такое: «Димеке, странно, но у нас издают такие книги, как эти. Посмотрите, это книги известного вам Евнея Букетова, которого все возвеличивают. Все его считают истинным ученым, непревзойденным литератором. Он так высоко вознесся, что, перечисляя ученых Казахстана в своем очерке, вас, как уважаемого и старшего по возрасту и Аскара, как младшего его собрата, ученого-коллегу, он вообще не упоминает. Всех известных ученых Казахстана, даже и сереньких называет. Только не удосужился упомянуть вас, двух Кунаевых. Почему? Не понимаю, видимо, это делается с умыслом, специально. Это по существу неприкрытая наглость, как можно так? Что ваш род сделал ему, непонятно?.. Димеке, надо его хорошенько одернуть, а то он вообще сядет на голову, надо дать ему такого пинка, чтобы запомнил, да и другим чтобы неповадно было». Подумай, Евней, могли же так преподнести достопочтенному Димеке твою маленькую оплошность? Вполне могли!..
— Остановись, батыр, я согласен: Аскар Менлиахметович — человек наивный, может легко поддаться наушничеству мнимых его друзей. А Димеке — крупная личность, его-то не втянешь в такие мелкие склоки. Как ты можешь утверждать, что большой государственный деятель такого масштаба мог обидеться за очерк, за то, что я не упомянул их, братьев. Ведь эта публикация — однодневка, сегодня прочитают, а завтра уже забудут. Нет, не убеждай меня, хоть убей, ни за что тебе не поверю…
Евней не стал дальше спорить.
К. решил проявить покладистость.
— Димеке — высоко парит. Он на мелочь не разменивается. Говорят, если он захочет кого-то наказать, скажем, убрать с поста, никогда он сам этим не будет заниматься. Такие манипуляции он проделывает чужими руками. Но ты не забывай, что он тоже человек из плоти и крови. И, конечно, кто-то из его приближенных, имея на тебя зуб, а возможно, просто, чтобы выслужиться, мог его убедить в твоем неприятии их клана. И он заподозрил, что ты держишь камень за пазухой… Конечно, все это предположительно. Но я не сомневаюсь: кто-то накапал на тебя Димеке, и он выразил недовольство тобой. А рядом с ним всегда находятся проверенные и преданные служаки. Такие, как Саттар Имашев, которые держат ухо востро. Они сразу поймут что к чему, и начинают думать, как тебя наказать…
— Подожди, друг мой. А что, разве народ вечно будет безмолвствовать? Ведь все видят, что это организованная травля. Когда-то всё выйдет наружу. Время всё расставит по своим местам. Не знаю, как отнесутся потомки к моим литературным опытам, но научный вклад они должны признать и оценить.
— Правильно рассуждаешь, Евнейжан! Научное наследие твое переживет тебя! Даже «Записки» твои!.. Но ты — умный человек. О том, что я сейчас тебе сказал, подумай хорошенько, крепко подумай! — И он, разволновавшись, придвинулся к нему ближе. — В том очерке, не спорь со мной, не знаю, как тебе доказать, ты допустил много промахов… Ну, я понимаю, что достойно показал историческую роль и заслуги Канеке в открытии Академии наук, но тут же ты мог пару теплых абзацев посвятить и Димеке. Тем более он принял храм науки из рук Сатпаева в такое тяжелое время, когда в Казахстане свирепствовали репрессии 1950-х годов, санкционированные Москвой. Надо было хотя бы отметить достойно его трехгодичный труд во главе академии, там же подчеркнуть, что он вернул Академию наук в целости и даже обогатившейся новыми кадрами и институтами своему наставнику К. И. Сатпаеву… А ты об этом ни словом не обмолвился, как будто Динмухамеда Кунаева не было в анналах науки. А младший Кунаев, твой бастык и ученый-металлург, вот уже пять лет как президент академии. Ты его тоже не жалуешь. Почему бы не сказать несколько добрых слов в его адрес, от тебя бы из-за этого не убыло. Ведь он уже избран членом-корреспондентом союзной академии. Удостоен Госпремии СССР. Наград у него также хватает…
— Еще получит.
— Правильно. Наша казахская пословица гласит: «У кого брат надежный покровитель, тот легко пойдет в гору». Всем известно, и это уже не тайна, что Димеке, чтобы своего младшего брата посадить в кресло президента Академии наук, заблаговременно убрал с его дороги таких крупных ученых, как Чокин и Есенов. А в своем очерке ты вовсю расхваливаешь их обоих. Прочитав, я вчера подумал, что ты это делаешь назло братьям Кунаевым, в пику им превозносишь до небес своего друга Шахмардана. С удовольствием читал. Но?.. Тебе и об этом надо было немного подумать. Ан нет, в итоге ты сам дал в руки камчу тем, кто искал у тебя изъяны, чтобы хулить тебя. Это во-первых. Во-вторых, среди ученых-коллег за твоей спиной распространяется мнение об Аскаре, как человеке недальновидном, а приписывается это тебе, и ты в этом случае не сможешь оправдаться — потому что в своем очерке Аскара вообще не назвал… А он единственный и любимый брат Димеке, продолжатель их рода. Так что ты и в этом плане допустил непростительную ошибку! А я слышал, что он ради защиты чести и имени Аскара любому свернет шею, не считаясь ни с чем и ни с кем…
К. говорил громко, запальчиво, он даже немного охрип и вспотел. Подойдя к холодильнику, он достал воду и жадно выпил целый стакан.
— Я тебе всю правду выложил, но я вовсе не собирался тебя совсем вышибить из седла, я просто хотел тебе открыть на всё глаза. У тебя есть противники и завистники, они-то и хотят тебя живьем закопать в землю. Начали с твоего хобби, литературных произведений, теперь возьмутся за университет, а потом и за научные занятия…
В какой-то миг вспомнив, что он хозяин этого очага, К., будто почувствовав угрызения совести, глубоко вздохнул и наполнил рюмки коньяком. Затем посмотрел на гостя с прищуром:
— Сейчас, Евней, каждый наш шаг, каждое слово, даже идти или не идти в гости — уже политика. Где ты сидишь, о чем говоришь, все приобретает особое значение… В гостях сидишь и только и думаешь, как бы что-нибудь лишнее не ляпнуть… Тут нас только двое. И опасаться нам некого. Давай еще выпьем…
Гость, хохотнув, поднял свою рюмку.
— Ты что это — вместо того чтобы плакать, смеешься?
— А что прикажешь теперь делать? Что наломал дров — это я уже понял, так уж получилось. Вначале хотел и о них написать, в первую очередь о старшем Кунаеве. Но потом подумал, что это будет выглядеть так, будто я перед ним угодничаю, считал это неудобным в моем положении. Исправить теперь это трудно, просить прощения уже поздно.