— Как вам поступить — решайте сами. Вы старше меня, ума, знаний у вас больше, чем у меня.
Разговор за дастарханом на этом закончился…
— Говорят, Ебеке в том году на вас очень обиделся. Как писателю, исследующему его жизненный путь, многие обстоятельства его жизни мне известны, и все, что его касается, я не пропускаю мимо ушей, поймите мой вопрос правильно… — заметил я.
— То, что вы слышали, Медеке, правда, — сказал Садуакас Темирбеков простодушно. — Он обиделся за то, что я по-дружески не раскрыл ему главную цель проверки. Надо было мне сказать об этом, когда я был у него дома… Вы, наверное, знаете, в партийных делах не должно быть никаких родственных отношений. То, что тебе поручил вышестоящий начальник, не положено разглашать никому. Видимо, я не смог переступить эту этику. Но Ебеке, добрейший, большой души человек, через два года, на одном из совещаний в Академии наук, случайно встретив меня, сказал: «Твоей вины в том деле нет, потому я прощаю твой грех!..» — и тут же заключил меня в свои объятия. С меня как будто сняли тяжелый груз после его признания…
— Саке, еще один момент, — осмелев от того, что разговор идет в открытую, задал я собеседнику следующий вопрос: — Когда вы отправились в Караганду, вы знали, что задание поступило от Димеке?..
— Нет, в партийной работе было так называемое правило субординации. Имашев никогда не скажет никому, что это задание «Большого человека». И мы не спрашивали, как он, Димеке, к этому отнесется… Я понял ваши мысли, Медеке. Как некоторые сплетничали тогда, проблемы Букетова вы хотите связать с именем Кунаева. По-моему, пора отбросить эти домыслы и всякие догадки. Сколько лет прошло. И в Коране говорится, что нельзя плохо говорить о покойном, если даже были ошибки у покойного, то надо их простить… Зачем вам это все снова ворошить?
— Но тогда как я объясню сегодняшнему обществу, что Ебеке мы сами сократили жизнь. Первый секретарь очень хорошо знал Букетова, его труды, его достоинства и славу. Зная все это, он не защитил его от несправедливых нападок?
— Между прочим, на ситуацию, в которую он попал, я смотрю и философски: ему предначертана была Всевышним такая судьба…»
Коренных перемен в университете не произошло. Все остались пока на своих местах: ректор, проректор, деканы, заведующие кафедрами. Те, кто ждал больших перетрясок, остались недовольными…
Как раз в это время, когда положение у Евнея Арыстанулы было неопределенным и, как говорится, каждый, день он ждал новых ударов из-за угла, нежданно-негаданно в его доме произошло событие, которое взбудоражило не только его семью, но и всех Букетовых.
Это случилось во второй половине ноября, в субботу. Ближе к вечеру к нему на квартиру без приглашения и звонка заявились трое незнакомых людей, судя по виду, они приехали издалека. Пришлось пригласить их в гостиную. Когда они уселись, один из них, пожилой мужчина, с волнением в голосе начал:
— Уважаемые Ебеке и Зуке! Вы, наверное, удивлены, что за люди ввалились к вам без приглашения. Мы приехали к вам из Алматы специально, по очень важному делу. Этот молодой человек, что сидит с краю, мой старший сын, зовут его Нурлан. И он, и ваша дочь Акелу полюбили друг друга, решили, если на то будет ваше благословение, соединить свои жизни. Короче говоря, дорогие Ебеке и Зуке, мы приехали познакомиться с вами. Меня зовут Садык. Если вы одобрите, готовы с вами породниться…
В квартире Букетовых на несколько минут наступила напряженная, благоговейная тишина. Добрая весть, услышанная из уст гостя, будто лишила хозяев голоса, они просто растерялись.
Зубайра Дуйсенкызы не смогла сдержать себя. Из ее глаз покатились слезы. Евней, едва придя в себя, проговорил:
— Неужели моя Акслушка уже стала невестой, не верится! Недавно ведь она еще бегала с бантиком в косичках. Когда же и как она выросла? Да, да, похоже так, она давно уж студентка, учится в том же институте, где я был студентом, даже на том же металлургическом факультете, должна нынче закончить. Ей уже двадцать один год. Да, она уже выросла, как быстро. Она была первенцем в нашей семье, солнышко мое! И вы приехали издалека просить ее руки?..
Поднявшись с места, он подошел к гостю:
— Что мне сказать вам, дорогой Саке, если уж вы ворвались в мой шанырак и сидите здесь как гость, значит, такова воля Всевышнего. Пусть будет добрым, счастливым ваш приезд! Наши предки по такому случаю обычно говорили: «Пусть сопутствует счастье сначала вам, а потом и нам! Раз наши дети хотят этого, что нам остается, только пожать друг другу руки и благословить своих детей!..» Мы рады вашему приезду!..
Евней и Садык по казахскому обычаю обнялись.
Волнение хозяина дома передалось теперь и гостям. Они ведь, войдя в этот дом, чувствовали себя не в своей тарелке: примут ли их с достоинством, все-таки хозяева — люди знатные, занимают высокое положение; а гости — простые труженики из-под Алматы… Но все оказалось очень просто. И они почувствовали себя так, как будто век были знакомы друг с другом. Евней Арыстанулы подошел к Нурлану, обнял его и поцеловал в лоб:
— Будь счастлив с моей Акслушкой, пусть она станет тебе верной спутницей в жизни!
Затем ритуал приветствия сватов повторила Зубайра Дуйсенкызы. Потом она спешно стала обзванивать всех Букетовых, живших в Караганде, приглашая их немедленно приехать. Первыми прибыли Бикен и Камзабай, затем и другие. И тут уже пошел пир горой в честь сватов…
Ниже приводим письмо Евнея Арыстанулы (начало и конец письма, первый и последний абзацы были написаны на казахском языке) от 19 ноября 1979 года бывшей супруге Алме Бекжанкызы.
«Дорогая Алма!
Приехали сваты. И сват, и Нурлан очень понравились нам. Видно, спокойные характером, простые, трудовые люди. Со сватом нашим довольно долго беседовал. В разговоре он пересказал мне твои слова: «У дочери есть отец, съездите к нему, хотя я воспитывала и вырастила дочь, — она, мол, поистине, дочь своего отца…» Спасибо тебе, эти слова много значили для меня…
Теперь буду писать на русском языке.
Я тебя очень благодарю, это было с твоей стороны благородно. Ты показала себя дочерью своего отца Бекжана, которого я видел и чувствовал, что это человек, наделенный человечностью и большим благородством.
Еще хочу сказать. Приезжает Акслушка ко мне редко, да и во время приездов мы не успеваем как-то поговорить, потому что, как ты сама знаешь, я вечно занят. Но все же я оценивающе приглядываюсь к ее поступкам и не нахожу никаких таких недостатков, в чем я мог бы упрекнуть тебя. Выросла она скромной, умной и вдумчивой. Может быть, со мной она могла бы вырасти и не такой. Ты знаешь, как я ее безмерно баловал, а это ведь не всегда дает положительные результаты.
Теперь недоразумения молодости прошли, и мы должны трезво смотреть на вещи, чтобы будущее детей было счастливым. Считаю, что Аканок и Нурлан будут жить во взаимопонимании и любви. И еще хочу у тебя просить прощения за то, что не смогу присутствовать на свадьбе. На это много причин. Главная из них — состояние здоровья, усугубляемое служебным беспокойством, которое, как ты знаешь, в этом году по известным причинам особенно усилилось. Иногда хочется бросить к черту все и сидеть в лаборатории, где бы я делал серьезное научное дело. Недавно была проверка ЦК и теперь интенсивно готовлюсь к отчету, хотя врачи настаивают немедленно лечь в больницу (к аритмии прибавилось давление, резкое повышение сахара в крови). Но, может быть, самое опасное — какой-нибудь негодяй обязательно напишет анонимку, припишет мне, что будто бы я провожу свадьбу за счет родителей своих студентов. Пока докажешь, что ты ни при чем, знаешь, сколько нервов и здоровья это будет стоить.