«Может быть, тебе надо съездить в ЦК, попроситься на прием к Кунаеву, объясниться с ним». «Но ведь я абсолютно ничего плохого не сделал ни одному из Кунаевых, о чем же буду говорить, зачем я буду унижаться и оправдываться?..» — возразил Евней».
Писатель А. Брагин в своем эссе «И все-таки он победил» воспроизвел эту безвыходную обстановку: «Директор уважаемого издательства, в котором должны были выйти в свет «Записки…», не без грусти сказал мне, рецензенту книги: «Я сам за ее издание. Но вы же понимаете…» Молчал он. Молчал я. Молчали мы. Молчал и Букетов, понимая, что силы не равные…»
Последние отказы издательств опубликовать его рукописи совсем подкосили Евнея Арыстанулы. Мысли путались, перо, которое раньше легко скользило по бумаге, теперь выпадало из рук. Понапрасну промучившись за письменным столом целый час, исписав несколько страниц, уходил на прогулку. И это продолжалось изо дня в день…
В такие минуты собственного бессилия он с болью в душе перечитывал свои «Записки научного работника», ставшие для него «дитем незаконнорожденным», думая внести какие-то поправки, но тоже не мог. Чтобы просто убить время, взялся писать новый вариант «Записок» на казахском языке…
В один из таких бессмысленных и опустошенных дней его навестил директор ХМИ Жанторе Абишев.
— Что случилось, батыр? Зачем пришел?
— Ебеке, то, что вы безвылазно сидите дома, нам всем действует на нервы. Особенно мне. Куда бы ни пошел, везде мне с укором говорят: «Почему ты не освобождаешь директорское кресло для своего учителя? Кто сделал ХМИ — институтом, а тебя — ученым? Всем ты обязан Букетову, он же для тебя больше, чем родной брат!..» Ебеке, давайте вместе поедем к президенту академии, там я напишу заявление и уступлю директорство в ХМИ — вам, законному его основателю… — заявил Жанторе.
— Батыр, зря не кипятись и не переживай, ты здесь ни при чем. Сейчас мне не позволят руководить не только институтом, даже моей лабораторией. Да я уже и наруководился, сыт по горло. Понял мое состояние? Если понял, никуда меня не тяни. Ты неплохо руководишь ХМИ, продолжай дальше. Вот только затянул с защитой докторской диссертации, без этого не сможешь продвигаться вперед…
— А как мне терпеть презрение сослуживцев? — заупрямился директор института. — Короче, я пришел вас пригласить на работу в ХМИ и все ваши ученики тоже просят вас об этом. Хватит вам бездельничать!..
— Если возьмешь меня старшим научным сотрудником, я не буду в претензии…
— А я хочу вас видеть своим заместителем по научной работе.
— Нет, не буду. Дай мне небольшой отдельный кабинет. И все. Ясно тебе, сын аксакала Нурлана?
— Ну, тогда берите на себя заведование своей же лабораторией, от чего вы еще в 1969 году сами отказались в пользу Виталия Малышева. Вы академик, не гоже вам быть в подчинении у своего ученика… Кстати, и Виталий не против такой рокировки, он сильно переживает за вас…
— Ты о своих проблемах думай, уважаемый директор, а мои оставь мне, — нахмурился Букетов. — Во-первых, просить работу и согласовывать ее в Академии наук я не намерен, принципиально не хочу, и ты это должен понять… Во-вторых, мне как раз будет на руку, что именно ты возглавляешь ХМИ, будем продолжать исследования. Все лавры, награды, премии достанутся тебе, а вкалывать буду я… В конце концов от этого выиграет наука, и окончательная победа будет за нами. Вот так-то, батыр. Так что действуй!
Он вернулся в родной ХМИ. И это оказалось кстати. Проводить целые дни в одиночестве и без настоящего дела было тяжело, он привык трудиться всегда на виду у людей. И, окунувшись в привычную атмосферу, Букетов на время забыл о напастях.
Год назад семья академика переехала в дом-особняк по улице Дзержинского, 65/2 (ныне Ермекова) в квартиру № 1. Это был двухэтажный коттедж. В то время такой дом воспринимался как дворец: на нижнем этаже находились большая прихожая, кухня, огромный зал — гостиная и его небольшой кабинет; лично я постоянно беседовал с ним в этой уютной комнате, на второй этаж никогда не поднимался — сколько комнат там, я не знаю…
Лечащий врач из клиники партактива сделал заключение: «Работа в лаборатории — как раз теперь для вас, она поможет вам прийти в себя, поправить здоровье лучше всяких лекарств»… И действительно, привычная обстановка помогла преодолеть хандру, он весь преобразился, стал, как прежде, добродушным, общительным. В какую бы лабораторию или кабинет он ни заходил, его встречали с радостью, рассказывали о своей работе, советовались… И все готовы были ему услужить, теперь уже не из чинопочитания, а из уважения. Порою, забывшись или решив вспомнить молодость, Букетов с прежним жаром принимался руководить новыми исследованиями…
Придя снова в ХМИ, он взялся и за своих учеников-соратников — Жанторе Абишева, Сагынтая Исабаева, Токена Габдуллина, Кадишу Сембинову: упрекнул их в том, что они, накопив богатейший исследовательский материал, непростительно затянули с защитой докторских диссертаций, и предложил немедленно ехать в Москву, Ленинград, Свердловск и защищаться.
— Никто вам не принесет на блюдечке с голубой каемочкой ученые звания, — журил он их. — Привыкли, что я вас водил, как маленьких, за руку. Почему вы не берете пример с ваших товарищей Малышева, Угореца, которые начинали вместе с вами?! Они уже доктора наук! А вы? Так не пойдет, друзья! Товарищ директор, ты первым садись за диссертацию. И ты, Сагынтай… Я не дам вам покоя, пока не станете докторами. Благодарите того, кто постарался вернуть меня в ХМИ…
Он начал гонять своих учеников, как прежде, не давая им прохлаждаться. В общем, стал прежним требовательным Евнеем-ага. Посторонний человек мог подумать, что директор института — не Жанторе Абишев, а Евней Букетов — как и раньше, он говорил приказным тоном, строго следил за выполнением поручений.
(Положа руку на сердце, скажу: лично я неоднократно наблюдал такую картину, когда по творческим делам приезжал в Караганду, удивляясь, спрашивал самого Ебеке с подковыркой: «Кто здесь директор — вы или Жанторе?» А он серьезно отвечал: «Не завидуй, сглазишь! Я же тебе говорил, что счастлив своими учениками. Я здесь директор без портфеля и печати…»)
Даляпраз Евнейкызы БУКЕТОВА. «Про премьеру»:
«Отец специально прилетел на премьеру в Алма-Ату. (…) В это время уже начались годы его опалы, а спектакль поставили. Один из ляпов наших властей. Что называется — не уследили!
Отец давно говорил об этой премьере и хотел, чтобы я посмотрела ее. Я не любила общественных мероприятий, потому что, когда он прилетал в наш город, люди уже толпились в его гостиничном номере. Весь день у него был расписан. Все хотели его видеть, беседовать, и мы, дочери, обычно не могли к нему пробиться. И побыть с ним наедине практически не удавалось, так он всем был нужен. Писатели, ученые, аспиранты, журналисты… Он щедро дарил себя людям.
Когда мы подошли к театру, нас никто не встретил ни в вестибюле, ни в холле, ни в зале для гостей. В театре было полно народу, но никто с нами не заговорил. Я удивилась, что мы с отцом одни, а ведь это его праздник, и люди пришли сюда благодаря его таланту. Там было много знакомых и известных людей… Самые смелые из них подбегали, быстро здоровались и убегали. А потом мы пошли в зал. Оказалось, что в первом ряду сидим только мы с отцом. Никто к нам не присоединился, как будто мы были прокаженными. Тогда я вдруг поняла, что мы одни в толпе, что нас разглядывают.
Мы с отцом посмотрели весь спектакль. Честно говоря, я не понимала, что происходит на сцене, но не отрывала глаз от нее. Мне казалось, что артисты были ярко раскрашены и слишком все утрировали, но, пожалуй, они были единственными настоящими друзьями одинокого автора в тот вечер. Отец был спокоен и даже что-то мне говорил, а я все это время тихо умирала. Я знала, что у него большие неприятности, но не знала, что все так плохо. Я до сих пор не могу понять, как он все это выдержал. Эта выдержка и разрушала его сердце. Он был спокоен, но очень бледен, и я физически чувствовала, как ему больно. Я и сейчас помню эту боль. Потом мы вернулись в его гостиницу, он собрал вещи и поехал в аэропорт. В тот вечер мы говорили с ним о судьбе Маяковского, о моей сессии, о том, как развлекается нынешнее студенчество, но только не о том, что никто не пришел его поздравить.