— Наши сестры жертвуют собой каждый день во славу Его. А сыну Его только предстоит родиться, — чуть отстранившись, плавным жестом указала она направо — на женщину лет сорока, удерживающую руку на своем округлившемся животике. — Так решил конклав! И вы знали о том решении!
— Это ведь политика, Матерь-настоятельница… Все знают, от кого этот сын…
— Ты забываешься, сестра! Конклав решил — зачатие было непорочным! Оспаривание этого — тяжкий грех!
— Анафема… Анафема… — Зашептались по обе стороны.
— Простите, Матерь-настоятельница. — Понурилась Агнес. — Это только мои неосторожные мысли. Я не делилась ими с сестрой Марлой, она действовала не по своей воле, но по моему приказу…
— Мне приятно слышать, что рассудок при тебе, и ты не упорствуешь в своем заблуждении. Но здесь и сейчас мы судим вас за деяние более тяжкое, чем богохульные мысли. Вы желали отдать все накопленное Орденом человеку недостойному!
— Но ведь это я принесла в Орден знания об этой шахте…
— И это станет главным смягчающим обстоятельством. Но помни — ты принесла знания о месте! Однако само содержимое шахты — принадлежало Ордену всегда! Ибо наполнялось во имя Его и слугами Его! Жаль, что сестры не говорили о своем плане открыто — мы бы поддержали их с первого же дня…
— Смиренно жду решения вашего, Матерь-настоятельница…
— Я полагаю, в мире все происходит по воле Его. И именно Он удержал от великого греха кражи, вовремя упредив ваше появление.
Агнес беззвучно и почти не шевеля губами пробормотала ругательства в адрес сестры по Ордену, которую считала верным другом.
— Скорблю лишь об одном: что не хватило вам рассудка, заблудшим дочерям моим, явиться с раненным рыцарем в мою прецепторию немедля же. Ему бы оказали всю возможную помощь! Вместо того — блуждали вы по горам, пробирались словно разбойники через посты, напали на сестер своих!.. Молитесь же и надейтесь, что ваше промедление не убило нашего рыцаря! И ежели так — это и будет главным отягчающим обстоятельством. Гретхен, — обратилась Матерь-настоятельница к древней старухе в своей свите, стоящей по левое ее плечо.
Та, словно молодая, шустро склонилась к запыленному мешку и попыталась его расшнуровать. Не добившись успеха — узел был стянут на совесть — еле слышно чертыхнулась, тут же попросив прощения за это у высших сил. Впрочем, посторонней помощи старуха просить не стала — блеснуло лезвие клинка, как оказалось, запрятанного в рукаве ее сутаны.
Из разрезанной мешковины показалось хранящееся там тело юноши — разрубленное на три части, опаленное огнем, верхняя часть которого безвольно лежала мешковине лицом вниз. Ветер дул в сторону, но матроны немедля приложили белоснежные платки к лицам. Разве что главная удержалась, глядя на плоть равнодушно, да старуха-подручная, вовсе не смутившись, принялась осматривать мертвеца.
Две коленопреклоненные монахини же, увидев посеревшую кожу, в отчаянии прикусили губы.
— Матерь-настоятельница, — проверив пульс на шее, произнес дребезжащий старушечий голос. — Тело рыцаря давно мертво. Полагаю, только отчаяние вело этих двух заблудших дев. Горе лишило их разума. Молю, пощадите их.
Агнес дрогнула, вслушиваясь, и поникла.
— Это многое меняет, — поджала Матерь-настоятельница губы. — Раз не было в том злого и рассудочного умысла, раз вело их сердце, пусть и запутавшееся в тенетах отчаяния… Я повелеваю: лишить сестер Агнес и Марлу званий коммодоров и направить в самый дальний наш монастырь, дабы несли слово Ордена и продолжали служение во славу Его. Но только лишь ежели те раскаются.
— Раскаиваюсь, Матерь-настоятельница, — без промедления ответила Агнес голосом обреченным и потерянным.
— Раскаиваюсь, Матерь-настоятельница, — вторила ей сестра Марла. — Молю об одном: не разлучать меня с сестрой. Вместе мы принесем пользы Ордену больше, чем по одиночке.
— Орден обдумает ваше пожелание, — величаво кивнули в ответ, скрывая искреннее облегчение: лишаться двух возвышенных «семерок» Ордену было крайне невыгодно.
Чуть не сотворили они, конечно, такое, что волосы вставали дыбом — но были нужны Ордену, а значит, требовался только повод для помилования. Старуха Гретхен — старая соратница — предложила вскрыть мешок и тихонько убить раненного рыцаря зачарованным костным плавником редкой твари, вещью крайне ценной и не оставляющей следов — пока все завороженно смотрели за сверканием стального клинка, он таился в другой руке. Живым этот неподконтрольный юноша, отметившийся смущением умов вернейших коммодоров и деяниями сколь грандиозными, столь же рискованными, Ордену был более не нужен — все, что он мог сделать полезного, тот уже умудрился сотворить. План был хорош, но даже он не пригодился.