Так Юна выучила свои первые слова на языке Гвереи и Кахла, этих первых фермеров: свои первые слова на языке, который однажды назовут протоиндоевропейским.
Шли дни, и её живот постоянно увеличивался. Это стало мешать её работе в поле, и она чувствовала, что её силы на исходе. Другие работники видели это, и некоторые недовольно ворчали, хотя многие женщины, похоже, прощали Юне её медлительность.
Но она волновалась. Что сделает Кахл, когда родится ребёнок? Стал бы он считать её такой привлекательной без раздутого живота? Если бы он выгнал её, она оказалась бы в таком же плохом положении, как если бы она просто осталась испытывать судьбу на высоком плато — а возможно, даже в худшем, после месяцев плохого питания и изнурительной работы в том месте, которого она не знала и не понимала. Беспокойство превратилось в навязчивую мысль, которая подтачивала её ум — так же, как растущий ребёнок, как ей казалось, забирал силы из её тела.
Но однажды в город пришёл незнакомец с блестящим ожерельем.
Был вечер. Она с трудом брела с полей, как обычно, грязная и измотанная.
Кахл шагал к хижине пивовара. Юна мельком заметила внутри хижины большие деревянные чаны, где пивовар смешивал окультуренные травы и другие непонятные ей вещества, чтобы сделать своё простое пшеничное пиво. Похоже, пиво, не слишком сильно действовало на людей Кахла — разве что, когда они выпивали его в значительном количестве — во всяком случае, не слишком сильно по сравнению с тем, как оно действовало на Акту и прочих. Неудивительно, что для Кахла это был хороший товар для торговли: дешёвый для него, но бесценный для Акты.
Но этим вечером вместе с Кахлом был мужчина — высокий, такой же высокий, как и она сама, и даже почти такой же высокий, как некоторые из мужчин народа Юны. Его лицо было чисто выбрито, а длинные черные волосы — завязаны в узле на затылке. Он казался молодым, явно не намного старше её самой. У него были ясные, внимательные глаза. И он носил необычные шкуры — шкуры, которые были обработаны до мягкости, тщательно сшиты и украшены рисунками танцующих животных красного, синего и чёрного цвета. Она испугалась, подумав о том, сколько часов работы было вложено в такие предметы одежды.
Но больше всего её взгляд привлекло ожерелье, которое он носил на шее. Это была простая цепочка просверленных ракушек. Но в среднюю ракушку, висевшую у него под подбородком, был вставлен кусочек чего-то, блестевшего ярко-жёлтым цветом, отражая свет заходящего солнца.
Кахл наблюдал за ней. Он предложил молодому человеку пройти к хижине пивовара. Он вкрадчиво сказал ей на её языке:
— Он тебе нравится, верно? Нравится золото у него на шее? Думаешь, ты бы предпочла его тоненький член моему? Его зовут Керам. У него большие возможности. Он из Ката Хуук. Не знаешь, где это, верно? И никогда не узнаешь, — он сунул ей ладонь между ног и сжал. — Не остывай для меня.
Он отодвинул её и ушёл.
Она едва обратила внимание на эти его поползновения. Керам. Ката Хуук. Она много раз повторяла для себя странные имена.
И она думала об одном: лишь одно мгновение, прямо перед тем, как повернуться к ней спиной, чтобы зайти к пивовару, молодой человек взглянул на неё, и его глаза расширились, выдав своего рода признание.
Всё это случилось за три месяца до того, как Керам вновь прибыл в город из Ката Хуук.
Фактически, он исполнял указание. Как самый младший сын Потуса, он обычно делал самую худшую работу, и проверка сбора дани с этих отдалённых городишек, лежащих на краю владений большого города, была как раз одним из таких неблагодарных занятий.
— А это место, — сказал он своему другу Мути, — худшее из всех. Только взгляни.
Город на берегу реки был всего лишь кучей хижин навозного цвета, разрушенных до полной бесформенности дождём и воняющих дымом, курящимся над их крышами.
— А знаешь, как они называют это место? Киир.
Это слово означало «сердце» на языке, на котором говорили двое молодых людей — на языке, которым пользовались повсеместно на территории обширной области колонизации, протянувшей от этих мест далеко на восток.
Мути усмехнулся.
— Киир. Мне это нравится. Может ли это место быть сердцем мира? И почему тогда оно выглядит так похожим на его задницу? — они оба рассмеялись, и при этом их ожерелья из ракушек и золотых самородков тихо позвякивали.
Кахл подошёл к ним. Торговец посмеялся вместе с ними, заставив себя сделать это, и переводя взгляд своих тусклых свиных глазок с одного на другого. Стражники за спиной Керама слегка шевельнулись, показывая свою готовность и покачивая концами своих пик.
— Мастер Керам. Для меня большая радость увидеть вас, — произнёс Кахл. — Как прекрасно вы выглядите, как ваша одежда сияет в свете солнца!
Он повернулся к Мути:
— И не могу поверить…
Мути представился:
— Второй кузен Керама. Кузен и соратник.
Керам удивился, видя голый расчёт в глазах Кахла, когда торговец добавил имя и социальное положение Мути к умозрительной схеме властных структур внутри Ката Хуук, которую он столь явно выстраивал. Кахл начал волноваться и суетиться, пока вёл их в город.
— Идёмте, идёмте же. Ваша дань готова, конечно же, и сложена у меня в хижине. У меня есть для вас еда и пиво, только что из деревни. Останетесь на ночь?
— Мы уже посещали много других мест до вас… — сказал Керам.
— Но вы же должны насладиться нашим гостеприимством. И ваши люди тоже. У нас есть девушки, девственницы, готовые принять вас, — он взглянул на Мути и подмигнул. — Или мальчики. Всё, что вы только пожелаете. Вы — наши гости, и неважно, как долго вы захотите остаться у нас.
Пока они осторожно шли по грязной, заваленной дерьмом земле, Мути наклонился к Кераму:
— Какой мерзкий жирный слизняк.
— Он всего лишь изучает возможности для себя. Он даже не правитель этой кучки землероев. И у него есть кое-какие интересные слабости, особенно в отношении толстых женщин. Возможно, они напоминают ему свиней, которые, вне всяких сомнений, являются его настоящей любовью. Но он полезен. Им легко управлять.
— Он когда-нибудь доберётся до Ката Хуук?
Керам фыркнул.
— А сам-то ты как думаешь, кузен?
Они уже подходили к хижине Кахла — одной из самых больших в городе, но всё равно выглядевшей кучей грязи в глазах молодых людей.
Керам спросил Мути:
— Хочешь остаться ненадолго? — он кивнул на четверых стражей. — Я обычно ненадолго спускаю собак с поводка. И польза Кахла состоит ещё и в том, что он находит самых привлекательных свиноматок в этом свинарнике. Иногда отчаяние от жизни в этой грязной дыре делает их… интересными. Это забавно, хотя потребует некоторого напряжения. Но тебе нужно быть готовым к тому, что будет немного грязи…
— Что это? — отвлёкшись, спросил Мути.
Из хижины Кахла вышла девушка. Она очень сильно отличалась от тёмных, кряжистых женщин города. Хотя она была худой и явно измученной повседневными делами, но она была высокой — такой же высокой, как Керам, и стройной, и у неё были белокурые волосы, которые ярко сияли золотистым блеском, хотя и были засорены грязью. Ей могло быть шестнадцать или семнадцать лет.
Когда девушка приближалась, Кахл выглядел возмущённым. Он ударил её мясистым кулаком в висок, повалив в грязь.
— Что ты тут делаешь? Вернись в хижину. С тобой я разберусь позже, — и он изготовился пнуть девушку, беспомощно лежащую на земле.
Мути плавно захватил пухлую руку Кахла и закрутил её ему за спину. Кахл взвыл, но он тут же ослабил хватку.
Керам взял девушку за руку и помог ей подняться. У неё на виске уже темнел синяк. Теперь он увидел, что её ноги и руки поменяли цвет от ушибов. Она дрожала, но стояла прямо и смотрела на них. Он спросил:
— Как тебя зовут?
Кахл вмешался:
— Господин, не говорите с ней… — Мути сильнее выкрутил ему руку. — Ой!
— Юна, — её акцент был грубый и незнакомый, но слова чётко выговаривались. — Меня зовут Юна. Я из Ката Хуук, — смело сказала она. — Я похожа на вас.
Керам рассмеялся в ответ на эти слова, не поверив — но его смех утих, когда он оглядел её. Её рост, изящество, относительно хорошее состояние явно говорило не о жизни со свиньями из Киира. Он осторожно спросил: