Камешек чувствовал себя застрявшим в жизни, словно одна из маленьких рыбок у Тюленя, прилипшая к его каплям паутины.
Едва сознавая, что делал, он ощупал землю в поисках осколка камня. Найдя один достаточно острый, он поднял его к правой руке — он должен был найти место, которое ещё не было украшено шрамом — и прижал камень к своей плоти, смакуя восхитительную боль от укола.
Ему хотелось, чтобы здесь был его отец, чтобы они могли резать себя вместе. Но остались камень и боль, почти успокаивающая, пока он резал свой эпидермис. Он вёл каменным лезвием вниз по руке, чувствуя тепло своей собственной крови. Он дрожал от боли, но смаковал её холодную определённость, зная, что мог остановиться в любой момент, и всё же зная, что не станет этого делать.
Одинокий, в состоянии депрессии, с ограниченной жизнью, Камешек ушёл в себя, и поведение, которое некогда позволяло молодым мужчинам померяться силой разумно безопасным способом, отделилось от своей цели и стало разрушительным. Вид, к которому принадлежал Камешек, не был человеческим. И всё же они знали любовь, потерю — и ещё привязанность.
В темноте у него за спиной за ним наблюдала мать, и её глаза под костяными выступами были мрачными.
Камешек пробудился в серые предутренние часы — но не от света или холода.
Язык лизал его голую ступню. Это почти успокаивало, и это чувство проникло сквозь его тяжёлые сны. После этого он пробудился достаточно, чтобы задаться вопросом о том, кто его облизывает. Его глаза широко раскрылись.
Косматый мускулистый волк стоял перед ним на четырёх лапах, выделяясь силуэтом на фоне рассветного неба.
Он взвизгнул и поджал ногу. Испуганный волк заскулил. Затем он отбежал на несколько шагов, развернулся и зарычал.
Но около волка стояла женщина.
Она была, по меньшей мере, на ладонь выше, чем он. У неё было стройное тело и узкие плечи, а длинные изящные ноги были, словно у аиста. Она имела узкие бёдра и плечи, маленькие высокие груди и длинную шею. Её тело было напряжённым и мускулистым: ему были видны крепкие бугры на её руках и ногах. Она выглядела почти как ребёнок, большой и вытянутый ребёнок, особенности её тела были несформированными. Но она вовсе не была ребёнком — он мог судить об этом по её грудям, по пучкам волос под её руками, и по тонким морщинкам, которые собрались вокруг её глаз и рта.
Тощий народ на острове выглядел точно так же, как она, во всяком случае, ниже шеи. Но выше шеи Камешек никогда не видел ничего похожего на неё.
Её подбородок торчал, вытянутый в нечто вроде острия. Её зубы были бледного цвета и правильной формы — и не стёртые, словно у ребёнка, как будто она никогда не пользовалась ими, чтобы обрабатывать кожу животных. Её лицо выглядела уплощённым, нос был маленький и словно сплющенный. Её волосы были курчавыми и чёрными, но коротко обрезанными. И надбровные дуги над её глазами — в общем, никаких надбровных дуг не было. Её лоб поднимался ровно и прямо, а затем её череп закруглялся назад, образуя крупную выпуклую форму вроде булыжника, что весьма отличалось от формы его собственного черепа, напоминающей черепаший панцирь.
Она была человеком — полностью современным человеком с точки зрения анатомии. Она могла бы выйти через временной тоннель из разноголосой толпы, в которой была Джоан Юзеб в аэропорту Дарвина. Она не могла шокировать Камешка ещё больше, чем уже шокировала.
У неё поблёскивали глаза, когда она перевела взгляд с Камешка на других людей — Рукастого, Плаксу и других — которые вышли посмотреть, что же происходит. Она сказала что-то непонятное и нацелила гарпун остриём на Камешка.
Камешек смотрел на него, словно зачарованный.
В древке гарпуна на конце была сделана выемка, и в выемке, прикреплённое с помощью смолы и нити из сухожилий, находилось резное остриё. Это был тонкий цилиндр, не больше толщины пальца, расширенный в центре. На одной стороне в поверхность были врезаны тонкие зубцы, указывающие в направлении, противоположном тому, в котором будут метать гарпун. Его поверхность была обделана не грубо, как у его собственных орудий; она выглядела гладкой, как кожа.