Аталарих серьёзно выслушал всё сказанное.
— Это трудно, но Гонорий учил меня, что ничто не продолжается долго, и что всё меняется в своё время. Возможно, эти барьеры, в конце концов, рухнут.
Теодорих кивнул.
— Я и сам полагаю, что это так. Я послал тебя учиться в римскую школу, а потом к Гонорию, — он захихикал. — Мой отец никогда бы не позволил себе такого. Он не верил в школы! Если сейчас ты научишься бояться учительской порки, то никогда не научишься смотреть без дрожи на меч или на копьё. По его меркам мы в первую очередь были воинами, а всем прочим — потом. Но в эти дни мы — это уже иное поколение.
— И лучше всего то, — добавила Галла, — что империя никогда не вернётся. Но я всерьёз полагаю, что однажды союз наших народов здесь и по всему континенту даст начало новой крови, новым силам и новому видению мира.
Аталарих вопросительно поднял брови. Что-то в её тоне, к несчастью, напомнило ему Папака, и он задал себе вопрос: что она пробовала всучить его дяде? Он сухо ответил:
— Но пока ещё наступят эти чудесные дни…
— Пока ещё я беспокоюсь за своих детей.
— Почему? Им угрожает опасность?
— По правде говоря, да, — ответила Галла, позволяя проявиться своему раздражению. — Ты слишком долго пробыл вдали отсюда, молодой человек, или же слишком плотно забил себе голову наставлениями Гонория.
— Были нападения, — сказал Теодорих. — Ущерб собственности, пожары, воровство.
— Они были направлены против римлян?
— Боюсь, что да, — вздохнул Теодорих. — Памятуя о том, как это было, я хотел бы сохранить всё лучшее, что было в империи — стабильность, мир, систему обучения, хотя бы свод законов. Но молодые ничего из этого не знают. Как и их предки, которые вели более простую жизнь на северных равнинах, они ненавидят всё, что знают об империи: владение землями, людьми и богатствами, которых они были лишены.
— И потому они желают наказать тех, кто остался, — сказал Аталарих.
Галла произнесла:
— Совершенно неважно, почему они так себя ведут. Важнее другое — что следует сделать, чтобы остановить их.
— Я создал народное ополчение. Беспорядки можно подавить, но они снова возникают в другом месте. Что нам нужно — так это долговременное решение проблемы. Мы должны восстановить равновесие, — Теодорих улыбнулся. — Как ни странно это звучит, но я пришёл к убеждению, что наших римлян нужно снова сделать сильными.
Аталарих фыркнул.
— И как же? Дать им легион? Воскресить Августа из мёртвых?
— Всё проще, чем это, — ответила Галла, не отреагировав на его насмешку. — У нас должен быть епископ.
Теперь Аталарих начал понимать.
— Помнишь, именно папа римский Лев убедил самого Аттилу повернуть прочь от ворот Рима, — сказала Галла.
— Так вот, значит, почему я здесь? Вы хотите, чтобы Гонорий стал епископом. И вы хотите, чтобы я убедил его сделать это.
Теодорих довольно кивнул.
— Галла, я же тебе говорил, что мальчик проницателен.
Аталарих покачал головой.
— Он откажется. Гонорий — не от мира сего. Он интересуется своими старыми костями, а не властью.
Теодорих вздохнул.
— Но кандидатов слишком мало, Аталарих. Прости меня, госпожа, но слишком многие из римской знати показали себя дураками — высокомерными, жадными и властолюбивыми.
— И мой муж среди них, — ровным голосом ответила Галла. — Сказав правду, ты не нарушил никаких правил, мой господин.
Теодорих сказал:
— Лишь Гонорий вызывает истинное уважение — возможно, из-за того, что он не стремится к мирским благам, — он поглядел на Аталариха. — Если бы это было не так, я бы никогда не смог отдать тебя под его опеку.
Галла подалась вперёд.
— Понимаю твои предчувствия, Аталарих. Но ты всё же попробуешь?
Аталарих пожал плечами.
— Я попробую, но…
Рука Галлы протянулась вперёд и схватилась за его руку.
— Пока жив Гонорий, он единственный кандидат на этот пост: никто другой не сможет играть эту роль. Пока он жив. Я полагаю, что ты очень сильно постараешься убедить его, Аталарих.
Внезапно Аталарих увидел в ней силу: силу древней империи, силу рассерженной, угрожающей матери. Он высвободился из её хватки, встревоженный её напором.