— Я ее почти не видел, только больницу, — после укола мальчику стало чуть лучше, во всяком случае, он ответил сразу, не делая перерывов в словах.
Честно говоря, Синклер просто не знал, как начать запланированный разговор с ребенком. У него язык не поворачивался спросить в лоб. Но тут взгляд зацепился за предмет в кулаке мальчика.
— Что это? — поинтересовался командор.
— Это яйцо глопита, — приподнял руку Шон, чуть улыбнувшись сухими, обветренными губами. — Мне дал его доктор Франклин.
— Яйцо глопита? — удивился Синклер, не совсем понимая, что за ерунда тут происходит.
— Вообще-то, на самом деле, — тут мальчику пришлось прерваться, он прикрыл глаза и часто, с хрипами и сипением, задышал, — это обычный вибросенсор, — закончил Шон, справившись с приступом. — Только, пожалуйста, не говорите доктору, он верит, что это яйцо.
— Шон, я должен задать тебе вопрос, — решился все же перейти к тому, ради чего он и пришел командор. — Знаю, ты думаешь об этом.
— Хочу ли я жить? Да, очень. Но я не хочу операции. Не хочу лишиться души.
— Тебе нечего бояться, — заговорил Синклер, уже понимая, видя по глазам, что его слова ничто, — когда-то мне делали операцию. Очень серьезную, и ничего.
— Но вы же не избранный. Вы не родились из яйца.
— Нет, — грустно улыбнулся Синклер, сжимая кулаки. — Расскажи мне об этом.
Франклин, словно тигр в клетке, метался по кабинету, ожидая, когда Синклер закончит разговор. Последний сделанный им укол был стимулятором, уже далеко не безвредным, но только так он мог дать мальчику еще немного времени.
— Хороший парень, — мотнул головой Синклер, проходя в обитель Франклина.
— Вы подпишете приказ? — набросился на него Стивен.
— А вы уверены, что правы?
— Да!
— Его родители тоже. Кого мне слушать? Вас, потому что у нас одни взгляды, или их?
— Они из-за своей веры обрекают ребенка на гибель. Да хранит нас господь от ложной веры.
— А почему она ложная? Может быть, любая религия истинная? Может, богу все равно, как мы молимся?
— А если бога нет?
— Такова ваша вера?
— Я верю в спасение жизни, по сравнению с этим все остальное не имеет смысла.
— Но жизнь не просто биение пульса, а система непреходящих ценностей. И вы хотите отнять их у мальчика.
— Об этом мы подумаем после операции.
— Вы абсолютно уверены, что без нее не обойтись?
— Да! Я твержу об этом уже больше суток!
«Вот и пришло время решать», — мелькнула мысль у начавшего расхаживать по кабинету Синклера. Быть старшим офицером, нести ответственность — его этому учили, у него за плечами опыт войны, он посылал людей на смерть и сам на нее шел, но сейчас ничто не могло помочь ему принять решение. Каким бы оно ни было, это был его крест. Он будет нести его до конца.
— Нет.
— Что?
— Я запрещаю операцию.
— Но вы же знаете, что я прав! Вы же со мной согласны!
— Сейчас я сам себе не хозяин. Как командир станции, я обязан руководствоваться интересами и традициями ее обитателей.
— Но вы же разрешили спасти Коша!
— Нельзя исключение делать правилом! Так можно зайти очень далеко. Мы обязаны уважать веру родителей ребенка, иначе мы сделаем бессмысленным само существование станции.
— Вы приговариваете мальчика к смерти!
— Здесь я бессилен, я решил встать на сторону родителей, потому что больше это сделать некому.
— Доктор Майя.
— Да? А, это вы.
— Мы хотим видеть нашего сына.
— Проходите.
— Моти, доти, — просипел мальчик, — мне страшно.
— Не бойся, мы с тобой, — обняла ребенка мать.
— Мы рядом, — сжал руку сына отец, встав рядом с койкой.
— Так же, как и тогда, когда ты только появился на свет.
— Когда яйцо треснуло, ты был таким крошечным, в руках помещался, — поднял ладони перед глазами сына отец, плечом вытирая слезу в уголке глаза.
Все трое улыбнулись, это было счастливое воспоминание, лучшее в жизни.
— Я так гордился тобой, день твоего рождения стал для меня всем, — продолжил он. Но сегодня я еще больше горжусь тобой. Ведь ты идешь навстречу судьбе как истинное дитя нашей веры, — голос отца дрожал, он сжал руку сына сильней, он верил, искренне верил в то, что говорил.
Именно эта вера, что звучала в словах инопланетянина, заставила доктора Майю Эрнандес покинуть бокс. Она не могла там находиться. Ее рвали на части противоречивые чувства и где-то там, на задворках сознания, сверлила подленькая мыслишка: решать не ей, это головная боль Стивена. От этого она сама себе становилась противна. Но прогнать эту гадину не получалось.